Я не верю в лидеров. Интервью с Питером Друкером. Современный американский экономист друкер


Человек, придумавший менеджмент: почему идеи Друкера все еще актуальны

История Питера Друкера — это история менеджмента как такового. Без него представить себе появление и становление разветвленных компаний просто невозможно. Он придумал и развил современный менеджмент. В начале 50-х никто не мог предложить механизм управления вышедшими из-под контроля невероятно сложными корпоративными процессами. Его мысли — основа основ работы любого думающего руководителя. Но это еще и история все более глубокого разочарования Друкера в капитализме конца XX века.

Автор:

Тимоти Батлер (Timothy Butler), руководитель программы организации и планирования карьеры в программах МБА Гарвардской школы бизнеса. Материал публикуется в сокращенном переводе с английского.

 

Я сидел в гостиной скромного дома Питера Друкера в Клэрмонте (Калифорния). Свои вопросы мне приходилось громко выкрикивать буквально ему в правое ухо (Друкер еще им слышал), а вместо ответов он часто переспрашивал: «Что?» Зато когда мои слова все-таки долетали до него, становилось ясно, что, хотя тело отказывает, ум его ясен и бодр.

Он частенько любил повторять, что в его возрасте «человек молит не о долгой жизни, а о легкой смерти». На него навалились болезни и напасти — рак желудка, перелом бедра, невероятных размеров слуховые аппараты в оба уха, кардиостимулятор и специальные ходунки, чтобы передвигаться по дому. За 20 с лишним лет работы я не раз встречался и беседовал с Друкером, готовя публикации о бизнесе и менеджменте.

Тогда, апрельским утром, Друкер в черных шлепанцах и едва закрывавших лодыжки носках выглядел более уставшим и хрупким, чем обычно, и был совершенно не в настроении обсуждать итоги своих трудов. «Не люблю разговоры о прошлом, — заметил он знакомым глухим баритоном со все столь различимым австрийским акцентом. — Не знаю, что говорить. Могу только сказать, что помог некоторым хорошим людям делать хорошие вещи — и эффективно».

Так пусть теперь другие скажут за Друкера, который 11 ноября 2005, за восемь дней до своего дня рождения, мирно скончался во сне на 96-м году жизни.

«Всему миру он известен как величайший мыслитель прошлого века в области менеджмента», — так отреагировал на его смерть Джек Уэлч, бывший председатель совета директоров General Electric Co.

«Он придумал и развил современный менеджмент, — говорит гуру менеджмента Том Питерс. — В начале 50-х никто не мог предложить механизм управления вышедшими из-под контроля невероятно сложными корпоративными процессами. Друкер же вложил инструкцию прямо нам в руки».

Питерсу вторит сооснователь Intel Corp. Эндрю Гроув: «Как и многие философы, он изъяснялся просто, и его хорошо понимали рядовые менеджеры. Его идеями они руководствовались, принимая каждый день бесконечное множество решений. Так не один десяток лет делал и я».

История Питера Друкера — это история менеджмента как такового. Это история развития современных корпораций. Без него просто невозможно представить себе появление и становление разветвленных мировых компаний.

Но это еще и история все более глубокого разочарования Друкера в капитализме конца XX века, когда казалось, что алчность вознаграждается так же, как отличная работа. Друкера ужасно раздражало то, что посредственные топ-менеджеры получали баснословные деньги, даже безжалостно сокращая простых служащих. А когда он разменял десятый десяток, то в корпоративной и научной среде нашлось немало тех, кто громко утверждал, будто его время минуло. Тем временем на смену пришли новые поколения гуру и экспертов менеджмента, многие из которых разбогатели на издании книг и лекционных турах. Разочаровавшись в бизнесе, о чем он открыто говорил в последние годы, Друкер от него отвернулся и консультировал некоммерческий сектор. Это выглядело как свидетельство того, что бизнес и менеджмент его предали.

Однако Друкер — это не только история. Признаем мы это или нет, но организация и практика сегодняшнего менеджмента в значительной степени построены именно на его идеях. Его мысли — основа основ работы любого думающего руководителя. В мире быстрых решений и благовидных предлогов, скоротечных тенденций и простеньких презентации PowerPoint он понял, что руководить людьми и организациями — дело сложное. Он учил многие поколения управляющих правильно отбирать лучших, концентрироваться на возможностях, а не на проблемах, понимать клиента, видеть свои конкурентные преимущества и использовать их. Он считал, что одаренные люди — непременная составляющая любого успешного предприятия.

 

Человек Возрождения

Друкер, конечно, стал легендой задолго до смерти, до того, как восторги в его адрес стали почти обязательными. Он плавно переходил из одной роли в другую и обратно: журналист, преподаватель, историк, экономический комментатор и рассказчик. За свои 95 насыщенных лет он был поистине человеком Возрождения — наставником в религии, философии, политологии и искусстве Востока, даже романистом. Однако самый глубокий след он оставил в бизнесе. То, что Джон Мейнард Кейнс сделал для экономической науки или Эдвардс Деминг — для управления качеством, Друкер сделал для менеджмента.

Став свидетелем гнета нацистского режима, он связал свои надежды с современными корпорациями, их способностью служить градообразующими центрами и наполнять содержанием жизнь работающих в них людей. В последующие 50 лет он постоянно оттачивал интеллект, чтобы своими советами помогать бизнесу реализовывать эти возможности. Он всегда отличался способностью распознавать тенденции — иногда за 20 с лишним лет до того, как их увидят другие:

  • Именно Друкер еще в 40-е годы предложил идею децентрализации, ставшую основополагающим принципом практически всех крупных организаций мира.
  • В 50-е он первым пришел к выводу, что рабочих и служащих следует считать активом компании, а не бременем, от которого надо поскорее избавиться.
  • Опять-таки в 50-е он первым представил себе корпорацию как сообщество людей, строящееся на доверии и уважении к сотрудникам, а не как машину для добычи прибыли. За что снискал поклонение японцев.
  • Снова в 50-е он первым показал, что «без клиента нет бизнеса» — простой вывод, давший толчок рождению нового мышления в маркетинге.
  • В 60-х, гораздо раньше всех остальных, он утверждал приоритет сущностного перед внешним, системного подхода перед ролью харизматичных культовых лидеров.
  • В 70-е снова именно Друкер написал о роли так называемых knowledge workers — задолго до того, как всем стало ясно, что главное в «новой экономике» — это знания.

«Просто поразительно: нельзя привести практически ни одной более или менее серьезной концепции в менеджменте, которую первым не сформулировал бы Друкер, — говорит Джеймс О’Тул, автор книг о менеджменте, профессор Университета Южной Калифорнии. — Я говорю об этом одновременно с благоговением и изумлением». За свою долгую карьеру Друкер консультировал самых известных руководителей бизнеса своего времени — от Альфреда Слоуна-мл. из General Motors Corp. до Гроува из Intel.

Все свою жизнь Питер Друкер наблюдал, и из этих наблюдений рождались обманчиво простые идеи, которые часто оказывались исключительно плодотворны. Например, вскоре после того, как в 1981 году Джек Уэлч стал гендиректором General Electric, он встретился с Друкером в нью-йоркской штаб-квартире компании. Друкер задал ему два вопроса, которые, может быть, и заставили Уэлча изменить вектор развития компании: «Если бы вы уже не работали в бизнесе, стали бы вы сейчас работать в нем? И если нет, то что бы вы делали?»

В поисках ответов на эти вопросы Уэлч пришел к идее первой крупной трансформации GE: все компании «под зонтиком» GE должны среди себе подобных быть на первом или втором месте. Если нет, то Уэлч требовал привести все дела в порядок, а потом продать или вообще ликвидировать бизнес. Так появилась стратегия, которая помогла ему превратить GE в одну из самых успешных американских корпораций за последние 25 лет.

Он родился в Австрии в 1909 году в семье очень образованных людей. Сама судьба, казалось, готовила его к будущему величию. Та Вена, которую знал Друкер, была культурным и экономическим центром, а его родители варились в самой его гуще. Друкеры обедали в том же ресторане, что и Зигмунд Фрейд, отдыхали на том же альпийском озере. Когда восьмилетним мальчиком Друкер впервые встретил Фрейда, отец сказал ему: «Запомни, сегодня ты познакомился с самым значительным человеком в Австрии и даже в Европе». Часто по вечерам в венской гостиной его родителей, Адольфа и Каролины, собиралась интеллектуальная элита, живо обсуждались самые разнообразные темы — от медицины и музыки до политики. Питер впитывал не только смысл бесед, но и сами слова, а также то, с каким выражением они произносились.

Когда в 1927 году Гитлер собрал в Берлине первый съезд нацистов, Друкер, протестант по вере, учился на юридическом факультете Франкфуртского университета. Он ходил на лекции Кейнса и Йозефа Шумпетера. Его учеба, работа клерком в гамбургской экспортной фирме и аналитиком по ценным бумагам во франкфуртском торговом банке пришлись на время становления Гитлера, и он рано понял опасность централизованной власти. Его опубликованное в 1933 году эссе о Фридрихе Юлиусе Штале, ведущем немецком консервативном философе, так разозлило нацистов, что статью запретили и сожгли. Вторую работу Друкера,

Die Judenfrage in Deutschland («Еврейский вопрос в Германии»), вышедшую четырьмя годами позже, ждала та же участь. Единственный уцелевший экземпляр хранится в Государственном архиве Австрии в папке со свастикой.

Вскоре после прихода Гитлера к власти Друкер эмигрировал в Лондон. Здесь он поступил в банк и продолжал писать и изучать экономику. Как корреспондент нескольких английских газет в 1937-м он прибыл в Америку вместе с женой Дорис, с которой познакомился во Франкфурте. «Жизнь в Америке оказалась необычайно захватывающей, — вспоминал Друкер. — В Европе хотели достичь уровня 1913 года, а в этой стране все смотрели вперед».

Друкер преподавал в Беннигтоне политологию и философию, когда в 1945 году ему представилась возможность изучить General Motors — впервые взглянуть на корпорацию изнутри. В результате появились революционная книга Concept of the Corporation и решение в 1950 году перейти в бизнес-аспирантуру Университета Нью-Йорка. Как раз в это время Друкер услышал высказывание Шумпетера, читавшего тогда лекции в Гарварде: «Недостаточно, чтобы тебя помнили за книги и теории. Ты не сделал ничего особенного, если из-за тебя не изменилась жизнь людей».

 

Создание науки

Друке воспринял слова Шумпетера всем сердцем. Он занялся консалтингом, оставаясь преподавателем и писателем. В самой известной книге Друкера,

The Practice of Management, вышедшей в 1954 году, американская корпорация разложена, как лабораторная лягушка после вскрытия. Названия глав говорят сами за себя: «Что такое бизнес?», «Управление ростом». Это была первая популяризаторская книга о менеджменте. В ней утверждалось, что это не наука и не искусство, а профессия, как медицина или юриспруденция. Автор писал, как создать условия, чтобы люди проявляли свои самые хорошие качества. Как говорил сам Друкер, «я написал

The Practice of Management, потому что книг о менеджменте не было. Я десять лет занимался консалтингом и преподаванием, и ничего или почти ничего не было. Поэтому получилось, что я сел и написал, прекрасно сознавая, что закладываю основу целой науки».

Друкер преподавал в Нью-Йоркском университете 21 год, и его авторские лекции стали настолько популярны, что он читал их даже в соседнем спортивном клубе: там слили воду в бассейне и установили несколько сотен складных стульев. В 1971 году Друкер перебрался в Калифорнию, где вел социологию и менеджмент в аспирантуре при Университете Клэрмонта.

Но в этой среде его всегда считали чужим — писателем, а не ученым, и бизнес-школы его игнорировали. Том Питерс говорит, что получил две научные степени, включая докторскую по бизнесу, ни разу не ознакомившись с теорией Друкера и не прочитав ни одной его книги. Даже некоторые коллеги по Нью-Йоркскому университету были против того, чтобы Друкер там преподавал, потому что его идеи не были плодом масштабных научных исследований. Много лет профессора элитарных бизнес-школ повторяли, что не читали работ Друкера, поскольку считают его идеи надуманными. И задолго до смерти мыслителя даже декан аспирантуры менеджмента имени Питера Ф. Друкера в Клэрмонте сказал: «Этот бренд закатывается».

В 80-х Друкер стал серьезно сомневаться в бизнесе и самом капитализме. Он уже больше не считал корпорацию идеальной ячейкой общества, а видел в ней практически прямо противоположное: место, где личный интерес взял верх над принципами равенства, которые он так долго проповедовал. В своих статьях и выступлениях Друкер предстал одним из самых серьезных критиков корпоративной Америки. Он не признавал безоглядные слияния и поглощения. Когда топ-менеджеры увлекались строительством империй, он выступал против раздувания штатов и критиковал институт многочисленных «помощников по…» как неэффективный. В эссе 1984 года Друкер ясно показывал, что зарплата топ-менеджеров взлетела до космических высот и вышла из-под контроля, а вознаграждение гендиректоров в двадцать с лишним раз больше средней зарплаты рядовых сотрудников. Особенно его выводило из себя, когда огромные суммы экономились за счет увольнения тысяч сотрудников. «Это непростительно с моральной точки зрения и в социальном отношении, — писал Друкер. — И мы дорого за это заплатим».

Период жестких недружественных поглощении и слияний 80-х, который кое-кто считает сегодня важнейшим для повышения эффективности и производительности американской экономики, по Друкеру, был «окончательным крахом корпоративного капитализма». Он тогда сравнивал трейдеров с Уолл-стрит с «балканскими крестьянами, ворующими овец друг у друга» или со «свиньями, отпихивающими друг друга от кормушки». Он настаивал, что многомиллионные выплаты топ-менеджерам (зарплата + бонусы + опционы и т.п.) развратили их и лишили способности думать о ком-либо, кроме самих себя. На каком-то этапе Друкер так разочаровался в американских корпоративных ценностях, что даже заявил: «Хотя я верю в рынок, у меня возникли серьезные сомнения в капитализме».

Внешне Друкер никогда не соответствовал расхожему представлению о консультанте по менеджменту — этакий застегнутый на все пуговицы сухарь. Ему нравилась яркая одежда: рубашка цвета зеленого бутылочного стекла, трикотажный галстук, темно-синий пиджак с синей-синей сорочкой или просто шерстяная фланелевая рубашка и желто-коричневые брюки. Друкер всегда работал в домашнем кабинете, забитом книгами и записями классики на стонущих под их весом полках. Ученый не держал секретаря и сам принимал факсы и отвечал на звонки — он был своего рода телефонным наркоманом, по его собственному выражению.

 

Почему идеи Друкера по-прежнему актуальны

Вот лишь некоторые из множества его «идей на все времена»

О лидерстве. Никогда не думайте и не говорите «я». Думайте и говорите «мы». Эффективный лидер знает, что его авторитет — это доверие организации. Он понимает, что потребности и возможности организации выше его нужд.

О таланте. Привлечение и удержание талантливых специалистов стали основными задачами менеджмента. У knowledge workers всегда есть куда пойти работать, так что обращаться с ними следует не как с наемниками, а как с добровольцами. Они заинтересованы в личных достижениях и личной ответственности. Им нужны профессиональный рост и совершенствование. Они хотят уважения и авторитета. Дайте их им.

О работе. Концентрируйте внимание на возможностях, а не на проблемах. Решение проблем позволяет избежать потерь, а реализация возможностей дает результаты. В условиях реального кризиса на совещаниях менеджмента проблемы даже не стоит обсуждать, пока не проанализированы возможности и не решено, как их использовать. Относитесь к переменам как к новому шансу и не бойтесь их.

О принятии решений. Любое решение рискованно: это использование ресурсов при неизвестном заранее результате. Риск можно сократить до минимума, когда вы понимаете, что решение необходимо, знаете, как четко определить проблему и что вам в конце концов придется пойти на компромиссы. Решение не принято, пока вы не представляете, как его выполнить.

Об организациях. Людям свойственно не думать о других. Но эффективные организации существуют, чтобы удовлетворить не вас, а клиента. Руководители обязаны строить работу так, чтобы сотрудники постоянно решали все новые задачи, стремясь наиболее полно отвечать всем вновь возникающим нуждам клиентов.

При обучении по индивидуальной программе вы можете включить в свой учебный план десятки курсов по менеджменту из нашего каталога самого разного уровня: от «Теории управления» и «Теории организации» до операционного или стратегического менеджмента. При обучении вы также получаете доступ к полнотекстовому архиву всех основных книг и статей Питеру Друкера как на русском, так и на английском языке в оригинале.

 

www.elitarium.ru

Глобализация по Друкеру и вопреки ему

Архив

автор : Юрий Ревич   24.11.2005

11 ноября 2005 года в возрасте 95 лет скончался Питер Фердинанд Друкер - человек, который сделал для современной экономики едва ли меньше, чем Адам Смит или Джон Кейнс.

11 ноября 2005 года в возрасте 95 лет скончался Питер Фердинанд Друкер (Peter Ferdinand Drucker) - человек, который сделал для современной экономики едва ли меньше, чем Адам Смит или Джон Кейнс.

Обычно Друкера называют основоположником теории менеджмента, то есть, переводя на русский, управления корпорациями. Однако это не совсем так. Сам Друкер отрицал первенство теории в области управления бизнесом, проводя параллели с медициной. "Чтобы поддерживать практику, существует медицинская наука, есть и ученые. Менеджмент - это тоже практика, как и медицина. Результаты ведь не в науке, а в том, что на самом деле происходит", - говорил он в одном из последних интервью незадолго до смерти ("Секрет фирмы" №32 (119) от 29.08.2005). Если попытаться кратко охарактеризовать деятельность Питера Друкера, то самым главным, пожалуй, можно считать введение им понятия "цели бизнеса".

Действительно - а что считать целью функционирования той или иной компании? Вот неполный перечень возможных вариантов ответа, в том числе и не очень очевидных: "в достижении наибольшей прибыли"; "наивысшей зарплаты работающих", "наибольших дивидендов по акциям", "наибольшего охвата рынка" и т. п. Ясно, что, например, цели повышения зарплаты и достижения наибольшей прибыли прямо противоречат друг другу. Если же мыслить категориями исключительно наибольшей прибыли, то все журналы давно следовало бы превратить в дешевые таблоиды, созданные по известному рецепту: перемешать секс и шоу-бизнес с конспирологическими измышлениями на политические темы. Или наоборот, в очень дорогие таблоиды, где все то же самое украшено "гламурными" фотографиями в стиле Хельмута Ньютона.

Друкер попытался дать обобщенный ответ на вышеупомянутый вопрос, заявив, что главной целью любой корпорации должен быть клиент. Часто вспоминают, что он ввел в обиход понятие knowledge worker - "работник знаний". До конца жизни он утверждал, что самым главным капиталом в любой корпорации являются именно эти работники, тогда как для оценки их деятельности нет никаких разумных формальных критериев. В этом, кстати, истоки скептицизма Друкера в отношении информационных технологий: "Прошедшие 50 лет показали, что наибольшее воздействие ИТ оказывают на выполнение различных операций, а вовсе не на процедуры сбора и обработки информации, существенной для управления", говорил он в 1999 году в интервью журналу Computerworld[Computerworld №19/1999].

Друкер пытался развернуть деятельность корпораций в сторону клиента, то есть в сторону общества. Истый американец, к наиглавнейшей корпорации - государству - он относился резко отрицательно, считая, что "правительство нуждается в ограничениях и сдерживании". Он полагал, что будущее мироустройство будет определяться транснациональными корпорациями, нацеленными на удовлетворение потребностей клиента независимо от его национальности. Экономист-практик, Друкер верил в свободный рынок как универсальный регулятор ничуть не меньше философа-теоретика Мизеса. Тем самым он стал идеологом глобализации.

Несомненно, что на протяжении своей долгой жизни Друкер мог не раз реально оценить, к чему приводят его усилия. Будем объективны: нацеленность на клиента, а не на прибыль имела огромные социальные последствия, выразившиеся, в частности, в том, что корпорации поняли невыгодность повышения прибылей за счет экономии зарплаты работникам - ведь тогда легко может статься, что просто некому будет покупать. Это стало основой общеизвестной бескровной социальной революции в западном обществе, причем без крайних мер вроде экспроприации "награбленного".

Но в упоминавшемся интервью Друкер с горечью отмечает: "Большинство из нас до сих пор живут в мире 1960-х, мире, где есть великая сила - Америка, государство с самой эффективной и развитой экономикой. Сегодня Европейский Союз больше Америки. Китай пытается построить свободные экономические зоны, которые будут больше, чем вся Америка с ее производством и потреблением. Мы должны понимать, что это будет совершенно другой мир, в котором будут сосуществовать совершенно разные ценности". В чем была… нет-нет, не ошибка Друкера, лучше спросить так: в чем его взгляды не соответствуют нынешним реалиям?

Мы можем констатировать, тоже с некоторой горечью, что столь любимые Друкером транснациональные корпорации оказались неадекватны по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, постепенно стало ясно, что главной задачей бизнеса может быть не удовлетворение потребностей клиента, а изобретение таковых. Это поставило ситуацию с ног на голову: корпорации превратились из слуг в командиров, которые "лучше вас знают, что вам надо". А кто именно лучше знает? Естественно, корпоративный менеджмент. "Менеджеры и руководители - слуги, и как только они об этом забывают, они наносят организации удар", - предупреждал Друкер, но теперь его мало кто слушает.

Во-вторых, корпорации, уверенные в своей правоте, стали распространять эту идеологию по всему миру, что привело не только к известным политическим кризисам, но и, опосредованно, - ко многим другим, включая даже экологический. Это, пожалуй, и есть главное отрицательное последствие глобализации.

Особенность экономических воззрений Друкера состояла в том, что он не признавал определяющего значения ярких личностей в управлении: "Я достаточно стар и прекрасно помню Франклина Делано Рузвельта и Гарри Трумэна; если Рузвельт был величайшим лидером, то Трумэн был лучшим президентом в истории США, сделавшим для страны больше всех других. Но он не был высококлассным лидером. Напротив. Его недооценивали все, включая его самого. Так что мне нет дела до сегодняшних суперменов топ-менеджмента". И еще: "Утверждать, что бизнес-школы готовят лидеров, ошибочно. Их задача - подготовить рядового специалиста, способного выполнять работу на должном компетентном уровне".

Те, кто внимательно прочел статью Тима О’Рейли "Что такое Веб 2.0", поймут, к чему я клоню. Хотя погоду в мире капитала по-прежнему делают традиционные сверхнадежные монстры вроде IBM или General Motors, наиболее динамично развивающимся сектором экономики с некоторых пор стали вовсе не они. Лицо современного бизнеса - это гараж Джобса и паяльник Возняка, трап самолета, на котором Билл Гейтс отлаживал последние строки MS DOS перед передачей IBM, и Майк Делл, бродящий по улицам в поисках заказов на свои компьютеры. Понадобилось даже придумать специальный термин - "венчурное финансирование". Он, кстати, возник, когда начинающий финансист Артур Рок вложил деньги в компанию начинающих бизнесменов Гордона Мура и Роберта Нойса, тем самым породив знаменитую Fairchild, из чьих недр потом вылупились Intel, AMD и кое-что еще. Эти истории ставят под сомнение культ "рядового компетентного специалиста" - профессионального менеджера.

Но главное не это. Нетрудно подобрать примеры подобных взлетов и во времена молодости Друкера, просто тогда еще казалось, что не они делают погоду. Кроме того, все названные фигуры в конце концов создали свои вполне традиционные корпорации, не считая разве что Стива Джобса, продолжающего удивлять мир не по годам молодым задором. Главное - феномен Google и ее не имеющая аналогов стратегия.

Не претендуя на то, чтобы тягаться с таким мэтром, как О’Рейли, я все же осмелюсь точнее сформулировать отличие Google от традиционных корпораций: вот уже восемь лет, даже войдя в сотню крупнейших по капитализации компаний мира, она еще остается стартапом, то есть тем, чем Microsoft, например, была в краткий период между Бейсиком и MS DOS, с 1976 по 1980 год. После этой даты инвестиции в империю Гейтса уже перестали быть "венчурными". Это не значит, что они стали приносить меньшую прибыль, наоборот, но если вспомнить главное правило Друкера - ориентацию на клиента, - то нельзя не признать, что Google куда больше ему соответствует. В этом кардинальное отличие новых корпораций от классических, которые так и не оправдали надежды старого ворчуна на построение стабильного мирового порядка.

Американский публицист Том Питерс (Tom Peters) неплохо сформулировал подобный подход ("Секрет фирмы" №36 (123) от 26.09.2005): "главным показателем эффективности станет не выручка, а наличие уникальной бизнес-модели". Он же назвал главное свойство современной компании "духом предпринимательства", подчеркнув, что большинство классических монстров-корпораций, если даже и не испытывают прямых финансовых трудностей, то беспокойство за свою судьбу испытывают точно. Те, кто предпочитает почивать на лаврах, не желая и не умея каждый день начинать будто с нуля, разорятся невзирая на лица - Polaroid хороший тому пример.

Недооценивать вклад Питера Друкера в американскую экономику, тем не менее, не стоит. Не так-то просто было заставить директоров компаний задавать себе правильные вопросы: "Что представляет собой ваш бизнес? Какую задачу вы пытаетесь решить? Что отличает именно вашу компанию? Как вы определяете результаты? Кто ваши основные конкуренты? Каковы их цели?" Заслуга Друкера в том, что он применил в области бизнеса системный подход тогда, когда этого термина еще не существовало. Он - классик, а классик отличается от простого смертного тем, что когда-то приложил руку к созданию того мира, в котором мы живем.

old.computerra.ru

Я не верю в лидеров. Интервью с Питером Друкером

Вопрос: Что Вы чувствуете, глядя на мир с высоты своих 95 лет?

Питер Друкер: Я чувствую себя очень старым. Но мои представления не очень изменились. Сорок лет назад я по большей части работал с коммерческим сектором. В последние тридцать лет занимаюсь в основном некоммерческими организациями, хотя у меня по-прежнему есть несколько давних клиентов в бизнес-среде. Те руководители, с которыми я работал, в большинстве уже отошли от дел, и теперь я сотрудничаю с новыми, очень интересными людьми. Все не очень изменилось.

Вопрос: Вы писали книги, преподавали, занимались консультированием в области менеджмента в течение 60 с лишним лет, выступая как мыслитель и как глашатай своих идей. Вы причислили менеджмент к числу самых важных новых явлений в общественной жизни ХХ века. Почему? Чем общество, по-вашему, обязано менеджменту?

Питер Друкер: Слово «менеджмент» получило распространение в 1911 году. Ранее его никто не знал. До того времени все полагали, что бизнесом управляет собственник. Профессиональные управляющие-несобственники появились незадолго до Первой мировой войны. Тогда же Дж. П. Морган «изобрел» понятие профессионального менеджмента в Америке, Японии и Германии. Менеджмент стал новой общественной функцией, благодаря которой стало возможно возникновение нового общества — общества организаций. И я бы сказал, что, хотя менеджмент в коммерческой сфере возник раньше, он не был самым важным явлением. Самым важным стал менеджмент в некоммерческих организациях, например в больницах, университетах, храмах. Это наиболее интересные организации, поскольку им необходимо определить, в чём выражаются результаты их работы. Как вы определите результаты деятельности большого собора, с которым я работаю: у него уже не пятьсот, а шесть тысяч прихожан? Как подвести итоги работы Клермонтского университета? А они более важны, их труднее определить, но это намного интереснее.

Вопрос: С тех пор как Вы пятьдесят лет назад опубликовали свою основополагающую книгу «Практика менеджмента» (The Practice of Management), Вы продолжаете работать над образованием менеджеров, издавая книгу за книгой — на сегодня их уже десятки. Какова основная мысль, которую Питер Друкер хочет донести до менеджеров XXI века?

Питер Друкер: Я всегда задаю одни и те же вопросы, независимо от того, имею я дело с коммерческой организацией, с религиозной или с университетом. И не имеет значения, работаю ли я с американской, немецкой или японской организацией. Первый вопрос: «Что представляет собой ваш бизнес? Какую задачу вы пытаетесь выполнить? Что отличает именно вашу компанию?» Второй вопрос: «Как вы определяете результаты?» И это очень непростой вопрос, он намного более сложен для некоммерческих организаций. И третье: «Кто ваши основные конкуренты? И каковы их цели?»

Вот и все. И нет никаких существенных различий между нынешним веком и прошлым, разве что сейчас так много разных организаций. Мы теперь живём в обществе организаций. Когда менеджеров было мало, можно было полагаться на управляющих, у которых был талант «от природы». А сейчас профессиональные менеджеры требуются в большом количестве.

Вопрос: Более тридцати лет назад Вы ввели термин knowledge worker («интеллектуальный работник»), и сейчас эти люди уже стали заметной прослойкой в обществе. В чём особенный вызов в управлении этими специалистами?

Питер Друкер: Я борюсь с этим вопросом тридцать лет. Как сделать «интеллектуальных работников» более продуктивными? Знания по определению всегда специализированны. Никто не может знать очень хорошо много вещей. Вот, например, журналисты — в том числе и я, один из старейших — способны очень хорошо схватывать суть знаний разных людей и работать с ними. Но это не значит, что они знают хоть что-либо о психологии — они знают, как писать об этом, как сделать это доступным для понимания непрофессионалов. Знания чрезвычайно специализированны. И раз уж нам приходится управлять работниками, обладающими такими знаниями, приходится признать, что специализация сама по себе непродуктивна. Она должна быть интегрирована вместе со знаниями других, интегрирована в команду. Вторая проблема в том, что «интеллектуальный работник» — не то чтобы «одиночка», но я бы назвал его солистом. И чтобы сделать его эффективным, вы должны стать его защитником и покровителем, глазами и ушами, а может, и языком. Но проблема ещё и в том, что, как правило, они не хотят быть управляемыми. Хорошие «интеллектуальные работники» хотят сохранить себя в неприкосновенности, считая себя и свою работу особенными, уникальными. Управление ими — очень сложная проблема, особенно когда престиж, популярность и оплата достаются менеджерам, а вы тем не менее должны развивать карьерную лестницу специалистов.

Вопрос: Вы говорите о менеджменте как о практической дисциплине. Интересно, что Вы под этим понимаете? И что называют наукой менеджмента? Чем отличаются менеджмент как практика и менеджмент как наука?

Питер Друкер: Я очень редко говорю о науке менеджмента. Менеджмент — это практика, как медицина. Чтобы поддерживать практику, существует медицинская наука, есть и учёные. И менеджмент, как и медицина — это тоже практика. Результаты ведь не в науке, а в том, что на самом деле происходит. Наука является опорой для менеджера, предлагает инструменты для достижения желаемых результатов. Но применение этих инструментов — это практика, а не наука.

Вопрос: Сегодня существует множество организаций, множество бизнес-школ, которые готовят профессиональных менеджеров и руководителей. Справляются ли они с этой миссией?

Питер Друкер: Утверждать, что бизнес-школы готовят лидеров, ошибочно. Их задача — подготовить рядового специалиста, способного выполнять работу на должном компетентном уровне. То же самое можно сказать и о медицинских колледжах. Их задача — подготовить не светило медицины, а среднего врача, от рук которого погибнет не слишком много людей. То же можно сказать и о юридических ВУЗах. Там готовят специалистов, которые могут набросать приличное завещание, а не блестящих юристов и законодателей. Нельзя выучить на лидера, то есть можно — но только в том смысле, что у школ есть возможность дать специалисту максимум знаний. Но задача школ — подготовить много компетентных специалистов, не более того. И мы занимаемся как раз этим. Я не знаю, хорошо мы делаем это или плохо. Это уже другой вопрос.

Вопрос: Как можно получить достаточное количество высококомпетентных менеджеров или высококомпетентных лидеров?

Питер Друкер: На этот вопрос ответили 350 лет назад во время реорганизации медицинских школ в XVI — начале XVII века в Голландии и Шотландии. Людям нужно дать инструмент, установить стандарты и чётко изложить суть основных вопросов. Поэтому не стоит начинать с вопроса, с которого начинали в средневековых медицинских школах: как выучить светило медицины? Вопрос в том, как подготовить компетентного специалиста, способного грамотно поставить диагноз. Какие вопросы они должны задавать? Какого уровня они должны держаться? Какая поддержка им необходима? Те же вопросы задаются и в школах менеджмента. Каковы результаты, что ещё нужно сделать, каковы приоритеты, кто должен понимать, что мы пытаемся сделать? Всем этим вопросам 350 лет. И для всех профессий они одинаковы. Они как раз и определяют профессию. И, возможно, не все могут получить специальность. Но если работать усердно, то абсолютное большинство может этого добиться.

Скажем прямо, я не верю в лидеров. Вся эта шумиха вокруг лидеров — опасная ерунда. Это пустословие. Забудьте об этом. Мне печально видеть, что после ХХ века с его Гитлером, Сталиным и Мао, которых считали лидерами — возможно, величайшими лидерами последних столетий — мне действительно печально видеть, что люди ещё стремятся найти лидеров, зная о таких страшных примерах лидеров «ложных». Стоит задаться вопросом: «Каковы их идеалы? Каковы их ценности? Можем ли мы доверять им? Есть ли в них харизма?» По-моему, нам с лихвой хватило харизмы за прошедшие сто лет.

Вопрос: Если Вы так скептически относитесь к лидерству, скажите, что Вы думаете об эпохе высококлассных директоров, в которую мы недавно вступили? И, кстати, каково Ваше отношение к огромным компенсациям, которые они получают в Америке?

Питер Друкер: Я достаточно стар и прекрасно помню Франклина Делано Рузвельта и Гарри Трумэна; если Рузвельт был величайшим лидером, то Трумэн был лучшим президентом в истории США, сделавшим для страны больше всех других. И он не был высококлассным лидером. Напротив. Его недооценивали все, включая его самого. Так что мне нет дела до сегодняшних суперменов топ-менеджмента.

Что касается высоких зарплат, это настоящий скандал. Дж. П. Морган, который был неравнодушен к деньгам, в 1906 году сказал, что любая организация, любая компания, в которой руководство получает зарплату, более чем в 20 раз превышающую зарплату рядового сотрудника — это плохо управляемая компания. Он отказывался от инвестиций в такие компании. И до сих пор это золотое правило, и, следуя ему, я бы в большинство наших компаний не стал вкладывать деньги. Кстати говоря, директора, которых я знал — а я немало директоров знал — не считают себя суперменами. Они создали команду. Они главы команд.

Вопрос: Вы только что говорили о лидерстве пренебрежительно и вспоминали в связи с этим Мао, Гитлера и Сталина. Было сказано, что менеджмент сам по себе Вы считаете чем-то близким к оплоту фашизма. Насколько это верно? И как менеджмент выполняет эту функцию?

Питер Друкер: Нет, я не считаю менеджмент таким оплотом. Оплотом я считаю организации, которые действуют в обществе. А вот они зависят от менеджмента, ведь он их неотъемлемая часть. Сейчас есть тенденция воспринимать менеджмент как нечто самодостаточное. Глупости. Менеджмент существует ради организации. И любой менеджмент, забывающий об этом — ложь.

Вопрос: Каковы последствия того, что менеджеры не видят свою роль в таком свете?

Питер Друкер: Ну, такая организация быстро развалится. Каковы последствия плохого руководства? Разрушение атмосферы организации. Менеджеры и руководители — слуги, и как только они об этом забывают, они наносят организации удар.

Вопрос: Вы скептически отзываетесь о правительствах, о роли государства в управлении экономикой. Каков Ваш взгляд на будущее правительства, роли правительства в посткапиталистическом обществе?

Питер Друкер: Вы знаете, я скептически отношусь к любому институту, не имеющему ограничений на свободу действий и власти. Я скептически отношусь к власти. Я старый консерватор. Власть без законов, её ограничивающих — худшее из политических зол. Правительство нуждается в ограничениях и сдерживании. В частности, у нас, в США, за последние тридцать лет нам удалось вернуть правительство к вещам, которые оно умеет делать хорошо, хотя оно по-прежнему продолжает делать слишком много дел. Через пятьдесят, сто лет, я надеюсь, правительства будут выглядеть совершенно иначе.

Вопрос: Сегодня столько поводов для тревог и волнений, они охватили весь мир. Какие у Вас есть ощущения насчёт того, куда мы движемся?

Питер Друкер: Ну, я думаю, любой, кто не испытывает сегодня тревогу насчёт того, куда движется мир, слеп и глух. Вера в прогресс, которую мы унаследовали от XVIII века, прошла. Вера в превосходство западного мира уходит. Нарождающиеся силы — Китай и Индия — не пойдут по пути вестернизации, как сто пятьдесят лет назад сделала Япония. Мы не понимаем этот мир. Мы не знаем, к какой черте подойдёт Европейский Союз — останется союзом или станет конфедерацией. Мы не понимаем, куда двигаются страны Латинской Америки. Мы находимся на пороге изменений фундамента нашего мира. В мире больше не будет только одной доминирующей силы. И многим эту мысль будет трудно принять. Большинство из нас до сих пор живут в мире 1960-х годов, мире, где есть великая сила — Америка, государство с самой эффективной и развитой экономикой. Сегодня Европейский Союз больше. Китай пытается построить свободные экономические зоны, которые, возможно, будут больше, чем вся Америка с её производством и потреблением. Мы должны понимать, что это будет совершенно другой мир, в котором будут сосуществовать совершенно разные ценности. Миром будет управлять информация, а не сила. Вот в каком направлении движется мир. И следующие тридцать лет станут для него периодом тяжёлых изменений.

gtmarket.ru

Глобализация по Друкеру и вопреки ему

11 ноября 2005 года в возрасте 95 лет скончался Питер Фердинанд Друкер (Peter Ferdinand Drucker) - человек, который сделал для современной экономики едва ли меньше, чем Адам Смит или Джон Кейнс.

Для учёбы может пригодиться статья про труды и жизнь Друкера, взятая из журнала "Компьютерра".

Обычно Друкера называют основоположником теории менеджмента, то есть, переводя на русский, управления корпорациями. Однако это не совсем так. Сам Друкер отрицал первенство теории в области управления бизнесом, проводя параллели с медициной. "Чтобы поддерживать практику, существует медицинская наука, есть и ученые. Менеджмент - это тоже практика, как и медицина. Результаты ведь не в науке, а в том, что на самом деле происходит", - говорил он в одном из последних интервью незадолго до смерти ("Секрет фирмы" №32 (119) от 29.08.2005). Если попытаться кратко охарактеризовать деятельность Питера Друкера, то самым главным, пожалуй, можно считать введение им понятия "цели бизнеса".

Действительно - а что считать целью функционирования той или иной компании? Вот неполный перечень возможных вариантов ответа, в том числе и не очень очевидных: "в достижении наибольшей прибыли"; "наивысшей зарплаты работающих", "наибольших дивидендов по акциям", "наибольшего охвата рынка" и т. п. Ясно, что, например, цели повышения зарплаты и достижения наибольшей прибыли прямо противоречат друг другу. Если же мыслить категориями исключительно наибольшей прибыли, то все журналы давно следовало бы превратить в дешевые таблоиды, созданные по известному рецепту: перемешать секс и шоу-бизнес с конспирологическими измышлениями на политические темы. Или наоборот, в очень дорогие таблоиды, где все то же самое украшено "гламурными" фотографиями в стиле Хельмута Ньютона.

Друкер попытался дать обобщенный ответ на вышеупомянутый вопрос, заявив, что главной целью любой корпорации должен быть клиент. Часто вспоминают, что он ввел в обиход понятие knowledge worker - "работник знаний". До конца жизни он утверждал, что самым главным капиталом в любой корпорации являются именно эти работники, тогда как для оценки их деятельности нет никаких разумных формальных критериев. В этом, кстати, истоки скептицизма Друкера в отношении информационных технологий: "Прошедшие 50 лет показали, что наибольшее воздействие ИТ оказывают на выполнение различных операций, а вовсе не на процедуры сбора и обработки информации, существенной для управления", говорил он в 1999 году в интервью журналу Computerworld [Computerworld №19/1999].

Друкер пытался развернуть деятельность корпораций в сторону клиента, то есть в сторону общества. Истый американец, к наиглавнейшей корпорации - государству - он относился резко отрицательно, считая, что "правительство нуждается в ограничениях и сдерживании". Он полагал, что будущее мироустройство будет определяться транснациональными корпорациями, нацеленными на удовлетворение потребностей клиента независимо от его национальности. Экономист-практик, Друкер верил в свободный рынок как универсальный регулятор ничуть не меньше философа-теоретика Мизеса. Тем самым он стал идеологом глобализации.

Несомненно, что на протяжении своей долгой жизни Друкер мог не раз реально оценить, к чему приводят его усилия. Будем объективны: нацеленность на клиента, а не на прибыль имела огромные социальные последствия, выразившиеся, в частности, в том, что корпорации поняли невыгодность повышения прибылей за счет экономии зарплаты работникам - ведь тогда легко может статься, что просто некому будет покупать. Это стало основой общеизвестной бескровной социальной революции в западном обществе, причем без крайних мер вроде экспроприации "награбленного".

Но в упоминавшемся интервью Друкер с горечью отмечает: "Большинство из нас до сих пор живут в мире 1960-х, мире, где есть великая сила - Америка, государство с самой эффективной и развитой экономикой. Сегодня Европейский Союз больше Америки. Китай пытается построить свободные экономические зоны, которые будут больше, чем вся Америка с ее производством и потреблением. Мы должны понимать, что это будет совершенно другой мир, в котором будут сосуществовать совершенно разные ценности". В чем была… нет-нет, не ошибка Друкера, лучше спросить так: в чем его взгляды не соответствуют нынешним реалиям?Мы можем констатировать, тоже с некоторой горечью, что столь любимые Друкером транснациональные корпорации оказались неадекватны по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, постепенно стало ясно, что главной задачей бизнеса может быть не удовлетворение потребностей клиента, а изобретение таковых. Это поставило ситуацию с ног на голову: корпорации превратились из слуг в командиров, которые "лучше вас знают, что вам надо". А кто именно лучше знает? Естественно, корпоративный менеджмент. "Менеджеры и руководители - слуги, и как только они об этом забывают, они наносят организации удар", - предупреждал Друкер, но теперь его мало кто слушает.

Во-вторых, корпорации, уверенные в своей правоте, стали распространять эту идеологию по всему миру, что привело не только к известным политическим кризисам, но и, опосредованно, - ко многим другим, включая даже экологический. Это, пожалуй, и есть главное отрицательное последствие глобализации.

Особенность экономических воззрений Друкера состояла в том, что он не признавал определяющего значения ярких личностей в управлении: "Я достаточно стар и прекрасно помню Франклина Делано Рузвельта и Гарри Трумэна; если Рузвельт был величайшим лидером, то Трумэн был лучшим президентом в истории США, сделавшим для страны больше всех других. Но он не был высококлассным лидером. Напротив. Его недооценивали все, включая его самого. Так что мне нет дела до сегодняшних суперменов топ-менеджмента". И еще: "Утверждать, что бизнес-школы готовят лидеров, ошибочно. Их задача - подготовить рядового специалиста, способного выполнять работу на должном компетентном уровне".

Те, кто внимательно прочел статью Тима О’Рейли "Что такое Веб 2.0", поймут, к чему я клоню. Хотя погоду в мире капитала по-прежнему делают традиционные сверхнадежные монстры вроде IBM или General Motors, наиболее динамично развивающимся сектором экономики с некоторых пор стали вовсе не они. Лицо современного бизнеса - это гараж Джобса и паяльник Возняка, трап самолета, на котором Билл Гейтс отлаживал последние строки MS DOS перед передачей IBM, и Майк Делл, бродящий по улицам в поисках заказов на свои компьютеры. Понадобилось даже придумать специальный термин - "венчурное финансирование". Он, кстати, возник, когда начинающий финансист Артур Рок вложил деньги в компанию начинающих бизнесменов Гордона Мура и Роберта Нойса, тем самым породив знаменитую Fairchild, из чьих недр потом вылупились Intel, AMD и кое-что еще. Эти истории ставят под сомнение культ "рядового компетентного специалиста" - профессионального менеджера.

Но главное не это. Нетрудно подобрать примеры подобных взлетов и во времена молодости Друкера, просто тогда еще казалось, что не они делают погоду. Кроме того, все названные фигуры в конце концов создали свои вполне традиционные корпорации, не считая разве что Стива Джобса, продолжающего удивлять мир не по годам молодым задором. Главное - феномен Google и ее не имеющая аналогов стратегия.

Не претендуя на то, чтобы тягаться с таким мэтром, как О’Рейли, я все же осмелюсь точнее сформулировать отличие Google от традиционных корпораций: вот уже восемь лет, даже войдя в сотню крупнейших по капитализации компаний мира, она еще остается стартапом, то есть тем, чем Microsoft, например, была в краткий период между Бейсиком и MS DOS, с 1976 по 1980 год. После этой даты инвестиции в империю Гейтса уже перестали быть "венчурными". Это не значит, что они стали приносить меньшую прибыль, наоборот, но если вспомнить главное правило Друкера - ориентацию на клиента, - то нельзя не признать, что Google куда больше ему соответствует. В этом кардинальное отличие новых корпораций от классических, которые так и не оправдали надежды старого ворчуна на построение стабильного мирового порядка.

Американский публицист Том Питерс (Tom Peters) неплохо сформулировал подобный подход ("Секрет фирмы" №36 (123) от 26.09.2005): "главным показателем эффективности станет не выручка, а наличие уникальной бизнес-модели". Он же назвал главное свойство современной компании "духом предпринимательства", подчеркнув, что большинство классических монстров-корпораций, если даже и не испытывают прямых финансовых трудностей, то беспокойство за свою судьбу испытывают точно. Те, кто предпочитает почивать на лаврах, не желая и не умея каждый день начинать будто с нуля, разорятся невзирая на лица - Polaroid хороший тому пример.

Недооценивать вклад Питера Друкера в американскую экономику, тем не менее, не стоит. Не так-то просто было заставить директоров компаний задавать себе правильные вопросы: "Что представляет собой ваш бизнес? Какую задачу вы пытаетесь решить? Что отличает именно вашу компанию? Как вы определяете результаты? Кто ваши основные конкуренты? Каковы их цели?" Заслуга Друкера в том, что он применил в области бизнеса системный подход тогда, когда этого термина еще не существовало. Он - классик, а классик отличается от простого смертного тем, что когда-то приложил руку к созданию того мира, в котором мы живем.

- Из журнала "Компьютерра"

socioline.ru

Вклад П Друкера в современный менеджмент

Содержание: 1. Введение                                                                                                   3 2. Основные идеи и концепции, разработанные П. Друкером          4 2.1. Управление по целям                                                                          6 2.2. Концепция предпринимательского общества                                7 2.3. Общество знаний                                                                                  11 2.4. Теория бизнеса                                                                                      13 2.5. Эффективность                                                                                     15 3. Заключение                                                                                               18 4. Список литературы                                                                                 20 1. Введение      ПитерФердинанд Друкер (Peter Ferdinand Drucker) является одним из самых известных ученых в области менеджмента и автором многих книг по проблемам управления. Его работы широко известны в мире. Родился Питер Ф. Друкер в 1909 году в Вене (Австрия). Будущий гуру получил образование на родине и в Великобритании, после чего работал репортером газеты во Франкфурте (Германия), параллельно готовясь к защите докторской диссертации. Позже Друкер работал экономистом в лондонском филиале одного из крупных международных банков, а в 1937 году переехал в США. В Америке, в Беннингтонском колледже и Высшей школе бизнеса Нью-Йоркского университета он начал преподавательскую карьеру. 21 июня 2002 года Питер Друкер получил Медаль свободы из рук Президента США Джорджа Буша. Он был лауреатом почетных докторских степеней множества университетов по всему миру. Последние годы жизни Питер Друкер провел в Клермонте, штат Калифорния. Отойдя от активной деятельности, он, тем не менее, продолжал консультировать. 11 ноября 2005 года Питер Друкер скончался, не дожив восьми дней до своего 96-летия.      Питер Фердинанд Друкер—знаменитый писатель, консультант и теоретик в области менеджмента. К его консультациям обращались руководители крупнейших мировых корпораций, некоммерческих организаций, правительственных структур. Друкер написал 31 книгу, которые были переведены на более чем два десятка языков. Тринадцать из них посвящены экономике, политике, общественной жизни, а пятнадцать книг — менеджменту. Также он издал две повести и автобиографию, был соавтором книги по японской живописи. Главным вкладом ученого является систематизация знаний по проблемам управления и выделение менеджмента в отдельную науку. Современное общество сегодня из индустриального превращается в «общество управляющих», поскольку именно эта категория работников выходит на первостепенные позиции. Именно феноменом менеджмента можно объяснить, почему на предприятиях все больше и больше используется труд высококвалифицированных работников. Ни одно общество, ни одна социальная система прежде не могли себе позволить этого. И именно управление в состоянии использовать постоянно углубляющееся разделение труда, объединить работников разных специальностей и привести их к достижению общих целей. Роль управления в том и состоит, чтобы превратить знание и образованность в непосредственную производительную силу общества, в то, что называется истинным капиталом любой экономики. Почти 150 лет тому назад понятие «менеджмент», сама наука управления были неизвестны. С тех пор, согласно Друкеру, управление радикально изменило всю систему социально-экономических отношений в высокоразвитых странах мира. В своих работах Друкер прослеживает весь путь этой трансформации, показывая, как управление создало мировую экономику, установило новый экономический порядок. Он останавливается на анализе тех проблем, с которыми сталкиваются и встретятся в будущем управляющие развивающихся и развитых стран, делая акцент на тех принципах управления, которые помогут управляющим создавать преуспевающие предприятия по всему миру. 2. Основные идеи и концепции, разработанные Питером Друкером.      Живя и работая в Лондоне, Питер Друкер выпускает свои первые книги (1939 и 1942 гг.): «Конец экономического человека» и «Будущее промышленного человека». Идеи, высказанные Друкером в данных работах, заинтересовали одного из руководителей «Дженерал Моторс», который пригласил его провести исследование высшего управленческого звена компании и основных принципов его функционирования. На основе данного исследования и опыта работы в консалтинговых проектах, выполнявшихся им для других крупных корпораций («Дженерал Электрик», «Сиарс, Робак») Друкер выпустил еще две работы: в 1946 году – книгу «Концепция корпорации», а в 1954 году – «Практика менеджмента». В качестве выводов, основанных на этих работах, автор определил отсутствие понятия менеджмент, как профессии: менеджеры не осознают, что выполняют набор функций менеджера. Друкер считал что: «Умение принимать верные решения — самый важный навык для всех уровней менеджмента». Друкер также выделил 3 основополагающие функции менеджера: 1) управление бизнесом; 2) управление менеджерами; 3) управление работниками.      Третьим важным выводом было определение бизнеса, как фирмы, включающее 3 понятия. Во-первых, как «бизнеса», то есть экономического института, образованного для создания продукции, удовлетворяющей запросы рынка, клиентов фирмы. Во-вторых, как гуманитарной и социальной «организации», нанимающей людей и обязующейся платить им за труд. В-третьих, как «социального института», интегрированного в общество и потому подверженного влиянию общественных интересов. Главным в первых книгах Друкера является попытка представить управление в виде систематизированной суммы знаний, то есть новой научной дисциплины. Друкер сделал вывод, что успехи ведущих корпораций США связаны с использованием одних и тех же приемов эффективного руководства бизнесом. К ним ученый относил децентрализацию принятия оперативных решений, оптимизацию численности управленческого персонала, «обогащение» труда, четкое осознание своей принадлежности к конкретному бизнесу. Наиболее существенным вкладом ученого в теорию менеджмента считается анализ самых важных из подобных методов, позволивший ему разработать концепцию «управления по целям». 2.1. Управление по целям.      Центральная идея данной концепции – в множественности целей организации (не только традиционная максимизация прибыли, но и нацеленность на долгосрочный успех). Задача рационального менеджера состоит в сбалансировании различных целей организации. Определенность целей для каждой сферы управленческой деятельности позволяет: во-первых, объяснять весь спектр хозяйственных явлений в нескольких обобщающих формулировках; во-вторых, проводить проверку этих суждений на практике; в-третьих, предсказывать поведение фирмы; в-четвертых, проверять разумность решений в процессе их принятия, а не после их реализации; в-пятых, улучшать будущую деятельность на основе анализа прошлого опыта. Использование механизма управления по целям как метода повышения эффективности организации позволяет объединить планирование и контроль, повысить вовлеченность руководителей всех уровней в процесс выработки целей и стимулирует процессы обратной связи. Другим важным достоинством этой концепции является соединение задач, стоящих перед отдельным менеджером, с общими целями фирмы. Управление по целям, таким образом, предполагает, что руководство организацией является функцией группы менеджеров, а не исключительной привилегией одного человека. Поскольку составной частью управления по целям является широкое участие в нем нижестоящих работников, высшие менеджеры должны поддерживать сотрудничество с ними и их участие в выработке решений. Друкер определил набор целей, определяющих долгосрочный успех, в который входят совершенствование положения компании на рынке, производительности труда, показателей прибыльности, инновационной активности, физических и финансовых ресурсов, деятельности менеджеров и развития их способностей, деятельности работников и отношения их к труду, ответственности компании перед обществом. 2.2. Концепция предпринимательского общества.      Питер Друкер в 1984 г. издает книгу под названием «Рынок: как выйти в лидеры. Практика и принципы». В этой работе Друкер вводит термин «революция в управлении», подразумевая под ним инновационную деятельность и предпринимательство. Автор пишет, что они (инновационная деятельность и предпринимательство) помогают достичь тех изменений, которых пытались добиться с помощью различных исторических революций, но только без кровопролития, гражданской войны, концентрационных лагерей и экономических провалов. Созидательные функции инновационной деятельности и предпринимательства отличаются целенаправленностью, определенностью и контролируемостью. Друкер говорит о необходимости предпринимательского общества, в котором инновационность и предпринимательство были бы устойчивым, нормальным и обязательным явлением. От руководителей всех учреждений требуется, чтобы они превратили инновационность и предпринимательство в нормальную, непрерывную, каждодневную деятельность, в практику их личной работы и работы их организации. Таким образом, менеджер выходит на первую роль, и возникает понятие «менеджер-предприниматель». Друкер отмечает, что предпринимательство носит более качественный характер, а предпринимателем считает того, кто создает принципиально новые товары или услуги. Кроме того, Друкер трактует сферы предпринимательства: мелкий бизнес, внутрифирменное предпринимательство (технологическое, организационное), предпринимательство в социальной сфере (новые подходы к мотивации труда). В своей работе Питер Друкер выделяет также условия становления и существования предпринимательского общества. Первоочередной задачей государственной политики и мер, которые необходимо проводить в предпринимательском обществе, автор считает определение областей отказа, то есть тех направлений, в которых инновационная и предпринимательская деятельность не приносят желаемых результатов. Так, по его мнению, планирование в традиционном понимании не совместимо с предпринимательским обществом и предпринимательской экономикой. По своей сути инновационные мероприятия должны быть децентрализованы, оперативны, конкретны и должны носить микроэкономический характер. Лучше всего сделать так, чтобы они реализовывались постепенно, были бы гибкими и результативными. Автор также предостерегает, что не стоит считать инновациями только развитие высокой технологии. Наиболее вероятным результатом политики, способствующей развитию только высокой технологии, может быть очередное дорогостоящее фиаско. Прежде всего, высокая технология – лишь одна из областей инновационной и предпринимательской деятельности, но отнюдь не единственная. Основная масса нововведений приходится на другие области. Друкер определяет два участка, в которых предпринимательское общество требует проведения инновационных мероприятий социального характера. Первый участок – политика, направленная на социальную защиту резервной рабочей силы. Абсолютное количество людей, не имеющих работы, невелико. Но дело в том, что производственные рабочие, занятые в традиционных отраслях, сконцентрированы в очень немногих местах. Они имеют ограниченную степень свободы, то есть ограничены в смене работы, места жительства и т.д. Они не обладают ни достаточным образованием, ни высокой квалификацией, ни социальной компетентностью, ни уверенностью в собственных силах. Эта категория работников в развитых странах образует тот слой, уровень образования и общей культуры которого не претерпел радикальных изменений в этом столетии. Но эти рабочие составляют самую высокооплачиваемую группу в индустриальном обществе. Если общество не проявит заботу об их трудоустройстве – пусть даже предоставлением им менее высокооплачиваемых рабочих мест, - они превратятся в сугубо отрицательную силу. Эта проблема разрешима при условии превращения экономики в предпринимательскую. Новые предприятия, открытые в рамках предпринимательской экономики, создают новые рабочие места. Но даже если предпринимательская экономика и создает новые рабочие места, все равно необходимы организационные меры по подготовке и трудоустройству высвобожденных из традиционных индустрий работников. Самостоятельно они этого сделать не смогут. Если не принять этих мер, то высвобожденная индустриальная рабочая сила будет оказывать возрастающее сопротивление всему новому, включая средства своего собственного спасения. Другое необходимое социальное нововведение отличается своей радикальностью, сложностью и необычайностью. Оно заключается в организации систематической замены изжившей себя социальной политики и устаревших структур сферы обслуживания, поскольку активный период социальной политики весьма ограничен, и ограничен период эффективной деятельности обслуживающих учреждений. Помимо этих двух инновационных мероприятий социального характера Друкер выделяет в качестве одного из важнейших условий функционирования предпринимательского общества налоговую политику. Она важна и как инструмент, оказывающий влияние на поведенческие нормы экономических агентов, и как символ ценностей и приоритетов общества. В настоящее время в развитых странах избавление от традиционных нерациональностей прошлого сурово наказывается существующей налоговой системой. Не менее важным инструментом, чем налоговая и бюджетно-фискальная политика, направленная на поощрение предпринимательства (или, по крайней мере, не сдерживающая его), является защита новых предприятий от необходимости выполнять правительственные задания бюрократического характера (отчетность, справки и т.п.). Эти расходы выражаются не только в финансовых издержках, связанных с недоиспользованием наиболее квалифицированного персонала, его рабочего времени и сил. Эти издержки невидимы, потому что напрямую не фигурируют в бюджетах правительства, а скрыты, например, в счетах врача, медицинская сестра которая тратит добрую половину своего рабочего времени на заполнение всевозможной официальной отчетности.      Питер Друкер определил и первостепенную задачу, стоящую перед членами предпринимательского общества и относиться к которой следует как к благоприятной возможности для собственного роста: непрерывное обучение и переобучение. Забота о личном росте и профессиональной карьере мотивирует индивидуальных членов предпринимательского общества во все большей степени брать на себя ответственность за свое непрерывное обучение и переобучение. Они не могут более руководствоваться тем представлением, что знания, полученные в детстве и в юношестве, будут служить им «фундаментом» на всю оставшуюся жизнь. Заложенные в ранние годы знания следует рассматривать как «стартовую площадку» для разбега, взлета, а не как базу для возведения здания, в котором собираешься провести всю жизнь.8 Люди должны быть готовы к тому, чтобы самостоятельно определять для себя направления своей деятельности.      Интенсивность обновления знаний и навыков зависит от уровня исходной подготовки и того, насколько их профессиональная карьера связана с предпринимательством. В этом отношении большое значение имеет область деятельности работников. Например, навыки, полученные плотником в годы учения, могут служить ему верой и правдой без значительных изменений лет сорок, то есть практически до конца его экономически активной жизни. Что же касается врачей, инженеров, учителей, юристов, менеджеров и т.п., то они должны исходить из того, что приобретенные ими знания, навыки и умения устаревают лет через пятнадцать. Специалисты этого уровня должны быть готовы к тому, что через полтора десятка лет после освоения ими знаний и навыков на настоящем уровне, им фактически придется решать совершенно другие проблемы, перед ними будут стоять иные цели, и во многих случаях их профессиональная «карьера» может пойти в ином направлении. Из данных рассуждений вытекает следующая концепция Питера Друкера – концепция «общества знаний». 2.3. Общество знаний Основной идеей концепции общества знаний является выражение самого Петера Друкера: "В обществе знаний менеджеры должны быть готовы отказаться от всего, что они знают». В подобном обществе знания являются первостепенным ресурсом и всеобъемлющим ресурсом и для индивидуумов, и для экономики в целом. Такие традиционные факторы производства, как земля, труд и капитал, не исчезают, но отходят на второй план. Они могут приобретаться и достаточно легко приобретаются как раз с помощью специализированных знаний. Согласно данной концепции, появляется новый тип работника – работник, обладающий знанием (knowledge worker). Друкер выделяет две категории работников: управленцы и специалисты (менеджеры определенного уровня, консультанты, программисты, пользователи программного обеспечения и т.п.).       Пользователи и программисты могут работать как самостоятельно, так и в компании. Основное отличие их деятельности в том, что они создают продукт собственными средствами, не используя средства компании. Возникает справедливый вопрос: как управлять такими работниками? Отвечая на этот вопрос, Друкер рассмотрел три типа команд: ·        парный теннис, характеризующийся высокой взаимозависимостью партнеров, необходимостью увязки их сильных и слабых сторон и отсутствием свободы; ·        бейсбол, где место и функции каждого игрока строго определены и четко сформулированы; ·        американский футбол со значительно большей степенью свободы, по ходу игры любой игрок может брать инициативу на себя и выполнять различные функции.     Друкер считает, что структуру и тип работы большинства организаций можно сопоставить с той или иной категорией спортивных команд и выбрать соответствующий стиль работы с персоналом. Друкер также отмечает, что динамика знаний четко предписывает менеджерам, что каждая организация должна строить управление изменениями по своей собственной системе, близкой именно этой организации. С одной стороны, это означает, что каждая организация должна быть готова к отказу от всего, что она делает. Менеджеры должны учиться через определенное количество времени относительно каждого процесса, каждого продукта, каждой процедуры и политики периодически задаваться вопросом: «Если мы этого уже не делаем, следует ли это делать, зная то, что мы сейчас знаем?» Если на этот вопрос будет отрицательный ответ, должен возникнуть следующий вопрос: «Так что же нам делать сейчас?» И организация должна что-то предпринимать именно для разрешения этой проблемы, а не призывать к проведению другого исследования. Организация должна уметь отказываться от какой-либо неперспективной и невыгодной деятельности, а не стараться пролонгировать жизнь какому-то успешному на сегодня продукту производства. Иногда подобная стратегия приносить большую выгоду, чем последняя.      С другой стороны, святой долг каждой организации посвятить себя созданию чего-то нового. Для данной идеи характерно утверждение того, что каждое управление в ходе своей деятельности должно использовать три основных принципа. Во-первых, процесс, названный японцами кайзен, который предполагает продолжение усовершенствования продукта компании. Цель кайзена таким образом усовершенствовать продукт или услугу, чтобы через два – три года они смогли стать действительно отличным (от «отличаться») продуктом или услугой. Во-вторых, каждая организация должна учиться использовать свои знания для развития собственного успеха и дальнейшего его применения, а не только почивать на лаврах. В-третьих, каждая организация должна учиться инновационной деятельности как систематическому процессу. Без учета этих трех принципов основанная на знании организация очень скоро изживет себя, потеряв производительную способность и вместе с ней возможность привлекать и удерживать профессиональных работников, обладающих специализированными знаниями, от которых производительность и зависит. 2.4. Теория бизнеса.      Еще одна концепция, разработанная Питером Друкером, - концепция теории бизнеса. Она построена на попытках ответить на вопрос, что произошло с известными фирмами в 80-90 годах. Автор проанализировал причины кризисов крупных корпораций (например, «Дженерал Моторс» и «ИБМ») и сделал соответствующие выводы. Для «Дженерал Моторс» главной проблемой стала утрата понимания своего рынка, а для «ИБМ» – своего продукта, то есть компании не смогли адаптировать свою теорию бизнеса к современным условиям. Главной же разработкой Друкера стали три элемента, из которых состоит теория бизнеса. Первый элемент – представление об окружающей среде организации: общество и его структура, рынок, потребитель и технология. Второй элемент – представление о специфической (особой) миссии организации. Третий элемент – представление о ключевых возможностях компании или стержневая компетенция – совокупность возможностей, определяющих конкурентные преимущества и необходимых для выполнения миссии организации. Автор отмечает, что эти три пункта обманчиво просты. Обычно на выработку четкой, полноценной и действенной теории бизнеса уходят годы интенсивной работы, размышлений и экспериментов. Для достижения успеха организация должна работать на износ и развиваться по своему собственному пути. Чтобы теория бизнеса была действенной, следует учитывать четыре важных момента: 1. Представления об окружающей среде, миссии организации и стержневой компетенции должны соответствовать действительности. То есть необходимо учитывать изменения, происходящие в обществе, его структуре, а соответственно в потребностях и возможностях потребителей, и уже, исходя из этого, каким-то образом развивать и изменять свой бизнес.2. Представления об этих трех элементах должны соответствовать друг другу. Возможно, это было самой сильной стороной «Дженерал Моторс», определяющей доминирующее положении компании в течение десятилетий. В компании было замечательное сочетание представления о рынке и об оптимальном процессе производства. В середине 20-х годов компания решила, что ей также необходимы совершенно новые, неизвестные до сих пор ключевые возможности: финансовый контроль производственного процесса и теория распределения капитала. В результате появились современный учет издержек и первый рациональный процесс распределения капитала.3. Все сотрудники организации должны знать и понимать ее теорию бизнеса.      Это просто осуществить на начальном этапе деятельности организации. Однако с постепенным ее становлением и приходом к успеху все больше и больше проявляется тенденция считать теорию бизнеса чем-то само собой разумеющимся. Затем в работе организации появляется некая небрежность, она начинает «срезать углы». Компания начинает делать то, что кажется подходящим, а отнюдь не то, что является правильным. Она перестает задумываться, задаваться вопросами. Она помнит ответы, но забывает задавать вопросы. Теория бизнеса становится культурой. Однако культура не является заменой дисциплины, а теория бизнеса – это прежде всего дисциплина.4. Теория бизнеса должна постоянно проверяться. Она не выгравирована на камне. Она состоит из предположений о вещах, находящихся в постоянной динамике, движении – общество, рынки, потребители, технологии. Таким образом, сама теория бизнеса должна предполагать возможность ее изменения. 2.5. Эффективность.      В 1966 году Питер Друкер выпустил книгу под названием «Эффективный управляющий». Интересно то, что в этой работе ученый выступил не только в качестве теоретика, но и в качестве практика, дающего конкретные советы. Автор пишет, что эффективности нельзя научить, но можно и нужно научиться самому. Он говорит, что управляющие, которые не в состоянии направить свою деятельность в эффективное русло, вряд ли смогут правильно управлять своими сослуживцами и подчиненными. Управляющие, не знающие, как эффективно организовать собственный трудовой процесс, показывают дурной пример для окружающих. Для того, чтобы эффективно работать, еще недостаточно быть трудолюбивым, хорошо информированным или обладать высокими интеллектуальными способностями. Эффективность – это нечто самостоятельное и особенное. Однако для того, чтобы быть эффективным, совсем не обязательно иметь особые способности, склонности или приобретенные навыки. Эффективность управляющего выражается в его способности выполнять определенные – достаточно простые – задачи. Эффективность слагается из нескольких практических компонентов. Друкер выделяет пять основных элементов для повышения эффективности труда работника управления. Во-первых, эффективные управляющие должны знать, на что они расходуют свое время. Умение контролировать свое время является важнейшим элементом производительной работы. Этот шаг носит чисто методический характер: регистрация времени, ведение контрольных записей с его замерами. Это заставляет работника более внимательно взглянуть на то, куда он тратит свое время, на свою деятельность и цели, что в значительной степени повлияет на уровень и качество выполняемой работы. Во-вторых, эффективные управляющие должны концентрироваться на достижениях, выходящих за рамки своей организации. Им следует быть нацеленными не на выполнение работы как таковой, а на конечный результат. Хороший управляющий, прежде чем приступить к выполнению того или иного задания, задают себе вопрос: «Каких результатов я должен достичь?» Сам процесс работы и ее методы отходят для него на второй план. Управляющий приучается анализировать свою роль в организации и определять свой вклад в ее деятельность. Ответы на поставленные вопросы должны вести к повышению требований к самому себе, к размышлениям относительно собственных целей и целей организации, а также к определению ценностей. Самое главное, вопросы должны натолкнуть на мысль о необходимости повысить показатели своей работы. Они стимулируют управляющего на принятие на себя большей ответственности и отказ от роли подчиненного лица, для которого хорошо все то, что устраивает начальство. Иными словами, концентрируясь на собственном вкладе, управляющий приучается ориентироваться не на средства как таковые, а на конечные цели. В-третьих, эффективные управляющие должны строить свою деятельность на преимущественных, сильных качествах, как собственных, так и руководителей, коллег и подчиненных, а также обязаны отыскивать положительные моменты в конкретных ситуациях. Нельзя начинать работу с решения нереальных на данный момент задач. Активизация сильных сторон характера находит свое отражение в поведении. Это уважение личности как своей собственной, так и других. Это система ценностей и действий. Но это снова учение в процессе выполнения работы и саморазвитие на практике. Акцентируя сильные качества, управляющий объединяет индивидуальную цель и потребности организации, индивидуальные способности и результаты работы организации, индивидуальные достижения и возможности организации. В-четвертых, эффективные управляющие концентрируют свое внимание на нескольких важнейших участках, в которых исполнение поставленных заданий принесет наиболее ощутимые результаты. Они должны научиться устанавливать приоритетные направления работ и не отклоняться в их выполнении. Пустая трата сил и времени приводит к самым отрицательным результатам. В центре внимания на данном этапе – функциональные показатели управляющего и организации.      Анализируется не то, что происходит, а то, что хочется, чтобы произошло в окружающих условиях. Развитию в данном случае подлежит не информация, а характер: предусмотрительность, уверенность в своих силах, смелость. Другими словами, здесь развивается лидерство, основанное на целеустремленности, решительности и уверенности. И в-пятых, эффективные управляющие должны принимать эффективные решения. А это, прежде всего вопрос системности, то есть процесс выполнения задания должен проходить в нужной последовательности. Следует помнить, что эффективное решение – это всегда суждение, основанное, скорее, на несовпадении мнений, чем на согласованности по фактам. Чрезмерная поспешность ведет к принятию неверных решений. Решений должно быть немного, но все они должны быть фундаментальными. В принятии решений нужно руководствоваться верной стратегией, а не сиюминутными тактическими соображениями. Автор самое большее внимание уделяет саморазвитию управляющего, играющему огромную роль в его становлении как эффективного работника. Он должен приобрести соответствующие знания и умения. Он должен освоить множество новых для себя навыков по мере смены деятельности. Но любые навыки и знания мало чем помогут руководителю, если он не будет развивать себя под углом зрения эффективности. Саморазвитие управляющего в целях повышения собственной эффективности является центральным звеном в развитии организации. В той мере, в какой управляющие стремятся приносить конкретную пользу, они поднимают функциональный уровень организации, в которой работают. В результате организация не только становится способной на более производительную деятельность, она приобретает возможность выполнять самые различные функции и стремится к самым разным целям. 3. Заключение.       Главным вкладом Питера Друкера в современную теорию менеджмента является то, что он смог собрать и систематизировать знания многих ученых о проблемах управления, выделив его тем самым в отдельную науку. Безусловно, огромную роль играют и собственные разработки ученого, он обладал потрясающим даром формулировать идеи, которые потом становились постулатами менеджмента, связанные с конкретизацией и объяснением процессов, происходящих в организации на пути к совершенствованию ее структуры, производительности и удовлетворению потребностей потребителей. Учитывая то, что сегодня национальные природно-климатические богатства все более утрачивают свое былое значение и для экономического роста, и для культурного развития любой страны, после прочтения работ Друкера начинаешь лучше понимать не просто важность фактора управления в современном обществе, но и превращение его в главный, решающий фактор прогресса человеческой цивилизации.     По Друкеру можно выделить следующие принципы управление: 1. Управление – неотъемлемая часть человеческого бытия. Без него невозможна никакая совместная деятельность людей. Управление позволяет сделать сильные стороны людей эффективными, а слабости – не имеющими значения. 2. Управление глубоко вошло в культуру любой страны. И здесь большое значение имеет обратная связь: воздействие культурных и исторических традиций на управление. 3. Задача управления – установить в организации такую систему ясных и простых целей и ценностей, которая сделала бы всех работников союзниками в их достижении. 4. В задачу управления также входит: предоставление предприятию и каждому его работнику возможности расти и развиваться. Непрерывные подготовки и переподготовки должны войти в плоть и кровь любой организации на всех уровнях. 5. Выполнение работы каждым сотрудником должно базироваться на личной ответственности за порученное дело. Каждый должен четко представлять свои обязанности и иметь возможность оценивать свой личный вклад в общее дело. 6. От управления также зависит контроль за всеми параметрами деятельности организации. 7. Наконец, всегда нужно помнить, что главный конечный результат деятельности предприятия – удовлетворение потребителя.    4. Список литературы. 1. Катькало В.С. Питер Друкер и современный менеджмент // Вестник СПбГУ.1995. Серия 5, вып.3 (№ 19). 2. Питер Ф.Друкер. Рынок: как выйти в лидеры. Практика и принципы. Москва, 1992. 3. Питер Ф.Друкер. Эффективный управляющий – Москва: BCI, 1994. 4. Майкл Мескон. Основы менеджмента. Майкл Мескон, Майкл Альберт, Франклин Хедоури, Москва, изд. Дело, 1996.

en.coolreferat.com

Эра социальной трансформации. Питер Друкер

Обзор эпохи, стартовавшей практически с началом XX столетия 1, и анализ её позднейших проявлений: экономического порядка, при котором ключевым ресурсом является знание, а не труд, не сырье или капитал; социального порядка, при котором главным вызовом является неравенство, основанное на обладании все тем же знанием; и образа правления, при котором от правительства не стоит ожидать решения социальных и экономических проблем…

Ни одно столетие в описанной истории не испытывало так много социальных метаморфоз — причём столь радикальных, — как XX век. Смею утверждать, что именно они могут оказаться наиболее значительными событиями этого столетия и его самым долго живущим наследием. В развитых странах свободного рынка (которые включают менее 1/5 населения Земли, но являются моделью для остальных 4/5) труд и рабочая сила, общество и образ правления — все это, если взять последнюю декаду ХХ века, качественно и количественно отличается не только от того, каким оно было в первые годы рассматриваемого столетия, но и от того, что имело место во все иные периоды истории, ведем ли мы речь о конфигурации, внутренних процессах, проблемах или структуре названных феноменов.

В более ранние периоды гораздо менее масштабные и более медленные социальные преобразования становились причиной гражданских войн, восстаний, яростных интеллектуальных и духовных кризисов. Экстремальные социальные трансформации ХХ столетия едва вызвали некоторое волнение — на самом деле они были произведены с минимумом трений, минимумом сумятицы и минимумом внимания со стороны учёных, политиков, прессы и общественности. Разумеется, это столетие, с его мировыми и гражданскими войнами, массовыми истязаниями, этническими чистками, геноцидами и холокостами, можно отнести к самым жестоким и исполненным насилия во всей истории. Однако, как стало ясно в ретроспективе, все эти убийства и весь этот ужас, который навлекли на человеческую расу смертоносные «харизматики» ХХ века, были лишь тем, чем они и были — бессмысленными убийствами и бессмысленным ужасом, «ничего не означавшими шумом и яростью». Гитлер, Сталин и Мао, три дьявольских гения XX столетия, лишь разрушали. Они ничего не создавали — они создали ничто.

И в самом деле, если это столетие что-то и подтверждает, так это тщетность политики. Даже наиболее догматическому последователю исторического детерминизма нелегко пришлось бы, решись он объяснять социальные преобразования этого века как вызванные политическими событиями, о которых в своё время кричали заголовки всех газет, — в равной мере непросто было бы ему объяснить политические события, о которых в своё время кричали заголовки газет, как вызванные социальными трансформациями. Тем не менее именно социальные преобразования, что подобны океаническим течениям, скрытым глубоко под взволнованной ураганами поверхностью моря, имеют наиболее продолжительное, поистине непреходящее действие. Именно они скорее, чем все насилие, обнаруживаемое на политической поверхности общества, изменили не только его самое, но и экономику, и сообщества, и образ правления, в которых, с которыми и при которых мы теперь живём. Однако Эра социальной трансформации не завершится с окончанием ХХ века — к тому времени она даже не достигнет своего пика.

Трансформированная социальная структура

Перед Первой мировой войной фермеры составляли наибольшую по численности отдельную группу населения в каждой стране. Однако такой ситуации, когда повсеместно только они и являлись населением — как это было на заре истории и вплоть до конца Наполеоновских войн, всего сотню лет до Первой мировой, — больше не существовало. Тем не менее фермеры по-прежнему формировали почти-большинство в каждой развитой стране за исключением Англии и Бельгии — в Германии, Франции, Японии, Соединённых Штатах и, конечно же, во всех «недоразвитых» странах тоже. Накануне Первой мировой войны самоочевидной аксиомой считался тот факт, что развитые страны — исключая единственно Соединённые Штаты и Канаду — во все возрастающей степени должны будут полагаться на импорт продовольствия из неиндустриальных, неразвитых регионов.

Сегодня среди основных развитых стран свободного рынка только Япония является серьёзным импортером продовольствия. Причём она остаётся таковым совершенно без всякой на то необходимости: её несостоятельность как производителя продуктов питания — по большей части результат отжившей своё политики «рисовых субсидий», которая не позволяет стране развивать современное, продуктивное сельское хозяйство. При этом во всех странах свободного рынка, включая ту же Японию, фермеры сегодня насчитывают от силы 5% населения и рабочей силы, что составляет лишь одну десятую пропорции, имевшей место 80 лет назад. В сущности, фермеры-производители составляют менее половины от всего фермерского населения, или не более 2% рабочей силы в целом. И эти сельскохозяйственные производители — собственно говоря, вовсе не «фермеры» в большинстве смыслов слова; они — это «агробизнес», который, есть основания полагать, стал наиболее интенсивной индустрией в плане капитала, технологий и информации. Традиционные фермеры близки к вымиранию даже в Японии, а те, что сохранились, превратились в охраняемый вид, который продолжает существовать только благодаря огромным дотациям.

Вторую по величине группу населения и рабочей силы в каждой развитой стране около 1900 года составляла прислуга, постоянно проживавшая при своих хозяевах (при этом её существование считалось таким же непреложным законом природы, как и фермеров). Категории переписи населения того времени относили домовладение к «низшему среднему классу», если там было занято менее трёх человек прислуги, а в процентном отношении ко всей рабочей силе доля домашней прислуги устойчиво росла вплоть до начала Первой мировой войны. 80 лет спустя домашней прислуги, которая жила бы при своих хозяевах, в развитых странах почти не осталось. Немногие из рождённых после Второй мировой войны — то есть люди в возрасте до 50 лет — вообще видели таковую, а если и видели, то в основном на сцене театра или в старых кинофильмах.

В развитом обществе образца 2000 года фермеры представляют собой чуть больше, нежели объект ностальгии, а домашняя прислуга не удостоилась чести превратиться даже в такой объект.

Но даже эти огромные преобразования во всех развитых странах свободного рынка были свершены без гражданских войн и, по факту, в практически полном молчании. Только теперь, когда их фермерское население сократилось почти до нуля, полностью урбанизированные французы громогласно заявляют, что их следовало бы считать «сельской страной» с «сельской цивилизацией».

Взлёт и падение «синих воротничков»

Одной из причин, почему происшедшие преобразования произвели в обществе столь немного волнений, (на самом деле — главной причиной) было то, что к 1900 году социально доминировать стал новый класс — «синие воротнички» промышленного производства, «пролетарий» Маркса. Фермеров во весь голос умоляли «производить поменьше зерна и побольше шума», но они не обращали внимания на подобные призывы. Домашняя прислуга со всей очевидностью была самым эксплуатируемым из всех классов, однако, когда перед Первой мировой войной люди говорили или писали о «социальном вопросе», они имели в виду только промышленных рабочих — «синих воротничков». Эти последние фактически составляли скромное меньшинство населения и рабочей силы: вплоть до 1914 года они насчитывали — самое большее — всего лишь восьмую или шестую часть их; традиционные для того времени низшие классы фермеров и домашней прислуги весьма превосходили промышленных рабочих в численном отношении. Однако общество начала ХХ столетия было поистине одержимо и очаровано «синими воротничками», оно буквально зациклилось на них.

Фермеры и домашняя прислуга были везде и всюду, однако как социальные классы они оставались невидимками. Домашняя прислуга жила и трудилась небольшими изолированными группами из двух-трех человек внутри отдельных домовладений или индивидуальных фермерских хозяйств. Фермеры также были весьма рассредоточены в пространственном отношении. Что ещё более важно, эти традиционные низшие классы были совершенно не организованы — и на самом деле они не могли быть организованы. Рабы, занятые в горнодобывающей промышленности или в производстве товаров, в античные времена частенько бунтовали — хотя всегда безуспешно. Однако ни в одной книге, которую я когда-либо читал, нет ни одного упоминания хотя бы одной-единственной демонстрации или марша протеста, организованных домашней прислугой — в любом месте, во все времена. Крестьянских бунтов — сколько угодно, однако за исключением двух китайских мятежей XIX века — восстания тайпинов в середине столетия и восстания боксеров в его конце — все крестьянские бунты, известные истории, выдыхались после нескольких кровавых недель. Как показывает исторический опыт, крестьян очень тяжело организовать на какие-либо действия и ещё труднее удержать организованными (вот потому-то они и заслужили презрение Маркса).

Новый класс промышленных рабочих был крайне заметен, что, собственно, и сделало этих рабочих «классом». В силу обстоятельств они жили в плотно населённых узлах и городах — таких, как Сен-Дени на окраине Парижа, в берлинском районе Веддинг и венском Оттакринге, в текстильных городках Ланкашира и сталелитейных посёлках американских равнин, в японском Кобе. И вскоре они подтвердили свою выдающуюся способность к организации: первые забастовки возникли почти одновременно с появлением первых рабочих. Душераздирающая история смертоубийственного трудового конфликта, описанная Чарльзом Диккенсом в книге «Тяжёлые времена» (Hard Times), была опубликована в 1854 году, всего шесть лет спустя после написания Марксом и Энгельсом «Манифеста коммунистической партии» (The Communist Manifesto).

К 1900 году стало вполне очевидно, что промышленные рабочие не могли бы стать большинством, как предсказывал Маркс всего несколькими декадами раньше. Соответственно, они не могли бы подавить капиталистов просто в силу своего численного превосходства. Однако наиболее влиятельный радикальный писатель периода непосредственно перед Первой мировой войной, французский экс-марксист и революционный синдикалист Жорж Сорель (Georges Sorel) нашёл широкой одобрение своему тезису от 1906 года касательно того, что пролетарии способны перевернуть существующий порядок и взять власть именно благодаря своей организации, а также в процессе и посредством насилия всеобщей забастовки. Не только Ленин взял тезис Сореля за основу своей ревизии марксизма и в 1917–1918 годах выстроил на нём свою стратегию. Как Муссолини, так и Гитлер — а также Мао, лишь десятью годами позже — строили свои стратегии, исходя из тезиса Сореля. Выражение Мао «власть вырастает из оружейного ствола» является почти дословным цитированием Сореля. Промышленный рабочий стал «социальным вопросом» 1900 года только потому, что он был первым низшим классом в истории, который мог быть организован и который мог оставаться организованным.

Никакой другой класс в истории не поднимался быстрее, чем «синие воротнички» — и никогда ни один другой класс не совершил более скорого падения.

В 1883 году, в год смерти Маркса, пролетарии оставались меньшинством не только по отношению к населению в целом, но также и по отношению к промышленным рабочим. Уже тогда большинство в промышленности составляли квалифицированные рабочие, занятые в небольших ремесленных мастерских, каждая из которых насчитывала от двадцати до тридцати работников. Среди антигероев лучшего «пролетарского» романа XIX столетия — «Принцесса Касамассима» (The Princess Casamassima) Генри Джеймса (Henry James), опубликованного в 1886 году, (и можно с уверенностью сказать, что только Генри Джеймс мог дать такое название истории о террористе — выходце из рабочего класса) один — высококвалифицированный переплетчик, а другой — в равной степени квалифицированный фармацевт. К 1900 году «промышленный рабочий» стал синонимом словосочетанию «оператор машины», что подразумевало трудоустройство на фабрике совместно с сотнями, если не тысячами других людей. Эти фабричные рабочие и в самом деле были марксовыми пролетариями — существами без собственной социальной позиции, без политической власти, без экономической или покупательской способности.

Рабочие образца 1900 — и даже 1913 года — не получали пенсий, не имели оплачиваемых отпусков, им не платили за работу во внеурочные часы, равно как и за работу по воскресеньям и в ночное время, у них не было страховок на случай болезни или старости (за исключением Германии), они не получали компенсаций по безработице (за исключением Британии после 1911 года) — словом, их труд никак не охранялся. Пятьдесят лет спустя, в 1950-х, промышленные рабочие составляли самую большую отдельную группу в каждой развитой стране, а доходы объединённых профсоюзами работников отраслей массового производства (которые доминировали тогда повсеместно) достигли уровня высшего среднего класса. Они были защищены всеобъемлющими страховками, имели и пенсии, и продолжительные оплачиваемые отпуска, и страхование на случай безработицы — либо «пожизненное трудоустройство» в качестве альтернативы. Но самое главное — они получили политическую власть. В Британии профессиональные союзы рассматривались как «подлинное правительство», обладавшее большей властью, нежели премьер-министр или парламент, — и примерно такая же ситуация сложилась повсюду. В Соединённых Штатах Америки так же, как и в Германии, Франции и Италии, профессиональные союзы проявили себя как наиболее мощная и наилучшим образом организованная политическая сила страны. А в Японии, во время забастовок на предприятиях «Тойоты» и «Ниссана», они вплотную приблизились к тому, чтобы опрокинуть существовавшую тогда систему и самим захватить власть.

Ещё тридцать пять лет спустя, в 1990-х годах, промышленные рабочие и их союзы ушли в отступление. В численном отношении они стали меньшинством. Тогда как в 1950-е годы промышленные рабочие, которые производили или перевозили товары 2, составляли 2/5 американской рабочей силы, к началу 1990-х они насчитывали уже менее 1/5 — то есть не более, чем в 1900 году, когда их стремительное восхождение только начиналось. В других развитых странах свободного рынка это падение поначалу шло медленнее, но после 1980 года оно стало ускоряться уже повсеместно. К 2000 или 2010 году в любой развитой стране свободного рынка промышленные рабочие будут составлять не более восьмой части рабочей силы в целом. Мощь профсоюзов слабеет с той же скоростью.

В отличие от домашней прислуги, промышленные рабочие не исчезнут — во всяком случае, это произошло или произойдёт с ними в той же степени, что и с сельскохозяйственными производителями. Но равно как традиционный мелкий фермер из производителя превратился в получателя дотаций, так же и традиционный промышленный рабочий все более становится вспомогательным работником. Его место уже занял «технолог» — некто, способный работать не только руками, но и оперировать теоретическим знанием (примерами могут служить компьютерные техники, техники рентгеновских установок и медицинских лабораторий и так далее, то есть все те, кто и составляют наиболее быстро растущую группу рабочей силы США после 1980 года). И вместо класса — сплочённой, узнаваемой, определённой и осознающей самое себя общности — промышленные рабочие могут вскоре стать лишь очередной «инициативной группой» или «группой нажима».

Летописцы подъёма промышленного рабочего склонны заострять внимание на эпизодах насилия, особенно на столкновениях забастовщиков с полицией, как это было в ходе забастовки Пульмана (Pullman) в Америке. Объяснение этому, вероятно, таково, что теоретики и пропагандисты социализма, анархизма и коммунизма — начиная с Маркса и продолжая до Герберта Маркузе (Herbert Marcuse) в 1960-х годах — только и делали, что непрестанно писали и говорили о «революции» и «насилии», хотя, вообще-то, подъём промышленного рабочего был удивительно ненасильственным. Все колоссальное насилие этого столетия — мировые войны, этнические чистки и так далее — было скорее насилием сверху, нежели насилием снизу; кроме того, оно никак не было связано с трансформациями общества, идёт ли речь о сокращении числа фермеров, исчезновении домашней прислуги или подъёме промышленного рабочего. Фактически, никто больше даже не пытается преподносить эти великие потрясения как часть «кризиса капитализма», о котором стандартная марксистская риторика без устали твердила всего лет тридцать назад.

Вопреки марксистским и синдикалистским предсказаниям, подъём промышленного рабочего не дестабилизировал общество. Вместо того, это явление обернулось самым стабилизирующим социальным обстоятельством всего столетия, что и объясняет, почему исчезновение фермера и домашней прислуги не повлекло никакого социального кризиса. Как бегство с земли, так и бегство с домашней службы было актом добровольным. Фермеров и горничных не выставляли за дверь и не смещали с должностей — они трудоустроились в производственном секторе так скоро, как только смогли. Работа в промышленности не требовала тогда ни навыков, которыми они и не обладали, ни каких-либо дополнительных знаний. На самом деле фермеры в своей массе имели гораздо больше навыков, чем требовалось для того, чтобы стать рядовым оператором машины на заводе, выпускающем ту или иную массовую продукцию, — то же самое можно сказать и о многих из числа бывшей домашней прислуги. Конечно, работа в промышленности вплоть до Первой мировой войны оставалась очень низко оплачиваемой — однако это было лучше, чем занятие фермерством или работа по дому. В Соединённых Штатах Америки промышленные рабочие до 1913 года — а в отдельных странах, включая Японию, и до Второй мировой войны — вынуждены были отрабатывать многочасовой рабочий день. Однако их трудовой день длился всё же меньше, чем у фермеров и домашней прислуги. Более того, они отрабатывали лишь определённые часы: остаток дня принадлежал только им, чего нельзя сказать о тех, кто трудился на фермах или прислуживал по дому.

В книгах по истории отражены убожество ранних стадий развития промышленности, нищета промышленных рабочих и их эксплуатация. Рабочие и в самом деле жили в убожестве и нищете, их и в самом деле эксплуатировали. Однако они жили лучше тех, кто трудился на фермах или прислуживал по дому, да и обращались с ними в общем и целом тоже гораздо лучше, чем с фермерами или прислугой.

Подтверждением всему этому служит тот факт, что младенческая смертность сократилась немедленно после того, как фермеры и домашняя прислуга переместились в сектор промышленного производства. Исторически города никогда не воспроизводили самое себя. Своим существованием они были обязаны постоянному притоку все новых и новых «рекрутов» из сельской местности — и так было до середины XIX столетия. Однако с распространением фабричного производства города становятся центрами роста населения. Отчасти это явилось результатом нововведений по охране общественного здоровья: мер по очистке воды, сбору и переработке мусора, карантинных противоэпидемических мер, прививок против болезней. Эти меры, которые по большей части только и были эффективны в городах, противодействовали — или, по крайней мере, сдерживали — опасностям, неизбежным при скоплении больших масс населения, опасностям, которые делали традиционный город опытной площадкой для распространения чумы. Однако наиболее важным отдельным фактором экспоненциального сокращения младенческой смертности по мере расширения процесса индустриализации, конечно же, является улучшение условий жизни, вызванное ростом фабричного производства. И жилье, и питание просто-напросто стали лучше, в то время как тяжёлый труд и производственные травмы сказывались на качестве жизни всё меньше. Сокращение младенческой смертности — и вместе с ней взрывной рост численности населения — обнаруживает однозначную корреляцию только с одним обстоятельством: индустриализацией. Фабрика на заре индустриализации действительно представляла собой «сатанинскую мельницу» из великой поэмы Вильяма Блейка (William Blake). Однако и сельская местность не являлась «зеленой и прелестной землёй Англии», которую воспевал тот же Блейк, — она была вполне живописной, но ещё более сатанинской трущобой.

Промышленный труд открывал фермерам и домашней прислуге некую возможность. Фактически, это была первая возможность, которую социальная история предоставила им для существенного улучшения себя и своей жизни, без необходимости эмигрировать. В последние 100 или 150 лет в развитых странах свободного рынка каждое новое поколение получило возможность ожидать существенных улучшений своей жизни по сравнению с предшествующими поколениями, и главной причиной такой ситуации явилось то, что фермеры и домашняя прислуга могли стать и стали промышленными рабочими.

Поскольку промышленные рабочие сконцентрированы в группах, оказалась возможной систематическая работа над производительностью их труда. Начиная с 1881 года, за два года до смерти Маркса, систематическое изучение характера работы, её задач и инструментов увеличили производительность ручного труда в общей сложности от 3% до 4% в год в среднем, что суммарно, за 110 лет, привело к 50-кратному росту выпуска продукции на каждого рабочего. На этом держатся все экономические и социальные доходы прошлого столетия, и вопреки тому, что «каждый знал» в XIX веке — не только Маркс, но и все консерваторы вместе взятые (такие, как Дж. П. Морган, Бисмарк и Дизраэли), — практически все эти доходы достались промышленному рабочему: половина их в форме резкого сокращения продолжительности рабочего дня (составлявшего от 40% в Японии до 50% в Германии), другая половина — в форме 25-кратного роста реальных зарплат промышленных рабочих, которые производят или перевозят товары.

Таким образом, существовало немало весьма и весьма состоятельных причин для вполне мирного, а отнюдь не насильственного или — упаси Боже — революционного, подъёма промышленного рабочего. Однако что может объяснить тот факт, что падение промышленного рабочего оказалось в той же степени мирным и почти полностью свободным от социального протеста, от переворотов, от серьёзных нарушений общественного порядка, по крайней мере в Соединённых Штатах?

Восхождение «работника знаний»

Подъём класса, приходящего на смену промышленным рабочим, — отнюдь не возможность для этих последних. Это вызов им. Появляющаяся новая доминирующая группа — не кто иные, как «работники знаний». Само это словосочетание было неизвестно сорок лет назад. Я предложил его в 1959 году в книге «Приметы завтрашнего дня» (Landmarks of Tomorrow). К концу текущего столетия число «работников знаний» достигнет ⅓ — или даже более — части всей рабочей силы в Соединённых Штатах Америки — пропорции, которой производственным рабочим так никогда и не удалось достичь, за исключением военного времени. Труд большинства из них будет оплачиваться, по крайней мере, столь же высоко (но скорее даже выше), как труд производственных рабочих в их лучшие времена. И все это — не говоря о том, что новые рабочие места открывают гораздо больше возможностей для профессионального, карьерного и личностного роста.

Но — и это очень большое «НО» — огромное большинство новых профессий требуют квалификаций, которыми промышленный рабочий никогда не обладал и к овладению которыми он весьма плохо приспособлен. Они требуют изрядного формального образования и способности к овладению и применению теоретических и аналитических знаний. Они требуют иного подхода к работе и иного склада ума. Более того, они требуют наличия навыка постоянного обучения. Таким образом, уволенные промышленные рабочие не могут просто переместиться на работу, требующую специальных знаний, или в сферу услуг — то есть поступить так, как в своё время сделали, переместившись в производственный сектор, фермеры и домашняя прислуга, потерявшие привычную работу. По крайней — очень крайней — мере, для этого им придётся сменить свои основные установки, ценности и убеждения.

В завершающие декады нашего столетия численность промышленной рабочей силы сокращалась быстрее и до наименьшего предела именно в Соединённых Штатах Америки, чем в любой другой развитой стране — в то время как промышленное производство росло там быстрее, чем в любой другой развитой стране, за исключением Японии.

Этот разрыв обострил самую давнюю и непростую проблему Америки: положение чёрных. В течение пятидесяти лет, прошедших после окончания Второй мировой войны, экономическое положение афроамериканцев в США улучшалось быстрее, чем любой другой группы населения во всей американской социальной истории — или в социальной истории любой другой страны. Доходы 3/5 чёрного населения Америки достигли уровня среднего класса; перед Второй мировой войной число таковых составляло лишь ½0. Однако половина этой группы достигла уровня доходов среднего класса, не занимая при этом те рабочие места, что традиционно занимает средний класс. После Второй мировой войны всё больше и больше чёрных перемещаются в сектор массового производства, становясь «синими воротничками», объединёнными профессиональными союзами, — то есть занимая такие рабочие места, где зарплаты достигают уровня среднего класса и даже высшего среднего класса, но где не требуется ни образования, ни особого мастерства. В то же время это именно те рабочие места, которые теперь с наибольшей скоростью исчезают с рынка. Что самое изумительное в этой ситуации, так это не то, сколь много чёрных не получили образования, но сколь много их имеют его. В послевоенной Америке для любого чернокожего молодого человека наиболее рациональным в экономическом смысле поведением было стремление не задерживаться в школе, но оставлять учёбу при первой же возможности и поскорее получать работу в массовом производстве, благо подобных предложений было в изобилии. Как результат, процесс падения промышленного рабочего затронул американских чёрных непропорционально больнее, чем кого бы то ни было — в количественном отношении, а в качественном даже ещё сильнее. Это скомпрометировало самую эффективную ролевую модель в черном сообществе Америки: хорошо оплачиваемый промышленный рабочий, с солидной страховкой, медицинским полисом и гарантированной пенсией на случай отставки — и не обладающий при этом ни каким-то профессиональным мастерством, ни особым образованием.

Конечно, чёрные в США составляют меньшинство населения и рабочей силы. Подавляющему же большинству — в основном белым, но также латиноамериканцам и азиатам — падение промышленного рабочего принесло до изумления мало беспокойства и ничего такого, что можно было бы назвать переворотом (в образе жизни или мировоззрении). Даже в сообществах, некогда полностью зависимых от предприятий массового производства, после того как эти предприятия вышли из бизнеса или резко сократили число занятых (как это произошло в сталелитейных городках западной Пенсильвании и восточного Огайо, например, или таких автомобильных центрах, как Детройт и Флинт в Мичигане), показатели безработицы для не-чернокожего взрослого населения в течение нескольких коротких лет упали до уровня, едва превышающего средний по США — что означает уровень, едва превышающий американскую норму «полной занятости». Даже в таких сообществах не наблюдалось радикализации американских «синих воротничков».

Единственное объяснение, которое можно здесь предложить, таково, что для не-чернокожих сообществ «синих воротничков» развитие ситуации не стало неожиданностью, сколь бы нежелательными, болезненными и пугающими последствиями оно не обернулось для отдельных рабочих и их семей. Психологически — хотя возможно, только в плане ценностей и отнюдь не эмоций — промышленные рабочие Америки должны были быть готовы принять как правильное и нужное перемещение на рабочие места, где необходимо наличие формального образования и где платят скорее за знания, чем за ручной труд — и не важно, требует ли он особого мастерства или нет.

Перемещение это было в основном завершено в Соединённых Штатах Америки к 1990 году или около того. Но пока это произошло только в Соединённых Штатах Америки. В других развитых странах свободного рынка — в Западной и Северной Европе и в Японии — аналогичный процесс в 1990-х только начинался. Тем не менее в этих странах он, несомненно, будет теперь скоротечным, возможно даже, он будет протекать здесь быстрее, чем первоначально в США. Падение промышленного рабочего в развитых странах свободного рынка окажет значительное воздействие и на остальной мир. Развивающиеся страны не могут более рассчитывать на то, чтобы и дальше основывать своё развитие на относительных преимуществах своего рынка труда — то есть на дешёвой промышленной рабочей силе.

Существует глубокая уверенность, особенно у должностных лиц профсоюзов, что падение «синих воротничков» в развитых странах было в значительной степени, если не полностью, вызвано переводом производства в «офшоры» — страны с обильными запасами неквалифицированного труда и низкими ставками зарплат. Однако это не так.

Тридцать лет назад существовало кое-что в подтверждение подобной уверенности. Япония, Тайвань, а позже Южная Корея и в самом деле (как детально объясняется в моей книге 1993 года «Посткапиталистическое общество» — Post Capitalist Society) достигли своих начальных преимуществ на мировом рынке, причём сделали это едва ли не за одну ночь, путём сочетания изобретения Америки — обучения работников для достижения ими максимально возможной производительности труда — с такими затратами на выплату зарплат, которые были характерны ещё для доиндустриальной эпохи. Однако эта «технология» совершенно перестала работать с 1970 или 1975 года.

В 1990-х годах лишь незначительная доля промышленных товаров, импортированных в США, производилась за рубежом по причине низкой стоимости труда. Тогда как общий объём импорта в США в 1990 году достигал около 12% валового дохода на душу населения, импорт из стран с существенно более низкой оплатой труда составлял менее 3% — и только половину этого импорта составляла промышленная продукция. Посему практически ничего из снижения занятости в американском промышленном производстве с 30–35-процентного уровня до 15–18% (по отношению к рабочей силе в целом) может быть отнесено на счёт перемещения производства в страны с низким уровнем зарплат. Основную конкуренцию промышленному производству Америки — например, в автомобилестроении, производстве стали, среднем машиностроении — составили такие страны, как Япония и Германия, где оплата труда длительное время была равной уровню Соединённых Штатов, если порой не превосходила его. Единственное относительное преимущество, которое сейчас идёт в счёт, заключается в приложении знания — как, например, в японском совершенном по качеству управлении, своевременных доставках и стоимости, исходящей из уровня цен, или в услугах, предлагаемых средними по размеру немецкими или швейцарскими инженерными компаниями. Это тем не менее означает, что развивающиеся страны не могут более рассчитывать на развитие за счёт низкой оплаты труда. Они также должны учиться основывать его на применении знания — и это тогда, когда большинство из них (Китай, Индия и значительная часть Латинской Америки, не говоря уж о черной Африке) должны будут подыскивать рабочие места для миллионов необразованных и неквалифицированных молодых людей, пригодных разве что для «сине-воротничковых» промышленных профессий вчерашнего дня.

Однако перемещение в сторону труда, основанного на знании, представляет в не меньшей степени огромный социальный вызов и для развитых стран. Несмотря ни на что, индустриальное общество оставалось в сущности традиционным обществом в его базисных социальных отношениях производства. Однако возникающее общество — то, которое держится на знании и на «работниках знания», — уже иное. Это первое общество, в котором ординарные люди — и это означает: большинство людей — не зарабатывают в поте лица на свой каждодневный хлеб. Это первое общество, в котором «честный труд» не означает мозолистых рук. И это первое общество, в котором не все выполняют одинаковую работу, как это было тогда, когда большинство населения в любой стране составляли фермеры, или, как казалось всего 40 или 30 лет назад, должно было случиться с операторами машин.

Все это гораздо больше, нежели социальное изменение — это изменение в человеческом состоянии. Что это означает — каковы ценности, обязательства, проблемы нового общества — мы не знаем. Но мы знаем, что многое будет другим.

Возникновение «общества знаний»

«Работники знания» не станут большинством в «обществе знания», но во многих, если не во всех развитых обществах они составят наибольшую отдельную группу населения и рабочей силы. И даже там, где их будут превосходить по численности другие отдельные группы, «работники знания» создадут возникающему «обществу знаний» его особый характер, его лидерство, его социальную позицию. Они могут не быть правящим классом «общества знаний», но они уже стали его лидирующим классом. И по своим характеристикам, социальной позиции, ценностям и ожиданиям они фундаментально отличаются от любой группы, которая когда-либо в истории занимала лидирующее положение в обществе.

Прежде всего, «работники знания» получают доступ к рабочим местам и социальному положению через посредство формального образования. Изрядная доля работы, основанной на знании, требует высоко развитых навыков ручного труда и предполагает значительный объём ручной работы. Крайним примером является нейрохирургия. Способность нейрохирурга к выполнению своей работы основывается на формальном образовании и теоретическом знании. Отсутствие профессиональных ручных навыков дисквалифицирует нейрохирурга как такового. Однако сами по себе профессиональные ручные навыки — не важно, сколь совершенные — никогда и никому не позволят стать нейрохирургом. Образование, которое требуется для работы в нейрохирургии и других отраслях, основанных на знании, может быть приобретено только посредством формального обучения — оно не может быть обретено через простое ученичество.

Работа, основанная на знании, чрезвычайно различается по объёму и типу требуемого формального знания. Какая-то работа характеризуется довольно низкими требованиями, а другая требует знаний такого типа, какими обладает нейрохирург. Но даже если требуемое знание само по себе достаточно примитивно, только формальное образование может обеспечить его.

Образование станет центром «общества знания», а школа — его ключевым институтом. Каким знанием должен обладать каждый? Что означает «качество» в учебе и обучении? Поиск ответов на эти вопросы с неизбежностью окажется в центре внимания «общества знания» и станет центральной темой политики. По факту, проблема приобретения и распределения формального знания может занять такое же место в политике «общества знания», какое в течение более двух или трёх столетий, которые мы привыкли называть «эрой капитализма», занимала в нашей политике проблема приобретения и распределения собственности и доходов.

Очевидно, что в «обществе знания» всё больше и больше знаний, и особенно знаний передовых, будет приобретаться значительное время спустя после завершения формального обучения и во всё возрастающей степени это будет происходить через посредство образовательных процессов, которые отнюдь не сосредоточиваются на традиционной школе. Однако в то же время показатели школ и их основные ценности станут привлекать всё возрастающее внимание общества в целом, которое не будет рассматривать школу как профессиональную проблему, которая благополучно может быть дана на откуп «воспитателям».

Также можно с уверенностью предсказывать, что мы придём к переопределению того, что означает быть образованным человеком. Традиционно — и особенно в течение последних 300 лет (пожалуй, с 1700 года или около того, по крайней мере на Западе, но примерно с того же времени и в Японии) — образованным человеком считался тот, кто обладал неким предписанным запасом формального знания. Немцы называли такое знание Allgemeine Bildung, или кругозором 3, а англичане (и, следуя им, американцы XIX столетия) — The Liberal Arts, или либеральными гуманитарными науками. Образованным человеком во всё большей степени будет считаться тот, кто научился учиться и продолжает учиться, в особенности путём формального образования, в продолжение всей его или её жизни.

В этом процессе присутствуют и очевидные опасности. Например, общество может с лёгкостью опуститься до того, чтобы сделать упор на формальных дипломах, а не на реальной способности к выполнению той или иной работы. Оно может пасть жертвой конфуцианских чиновников-мандаринов — опасность, к которой американские университеты особенно восприимчивы. С другой стороны, оно может и переоценить готовое к немедленному использованию, «практическое» знание и недооценить важность фундаментальных знаний вместе с мудростью.

Общество, в котором доминируют «работники знания», находится в опасности нового классового конфликта: между значительным меньшинством «работников знания» и большинством населения, которое будет продолжать зарабатывать на жизнь традиционным образом — будь то ручной труд, квалифицированный либо нет, или работа в сфере услуг, также квалифицированная либо нет. Производительность труда, основанного на знании, — остающаяся ужасающе низкой — станет экономическим вызовом «общества знания». От неё будет зависеть конкурентоспособность каждой отдельной страны, каждой отдельной отрасли промышленности, каждого отдельного общественного института. Производительность работника, занятого в сфере услуг или в областях, не связанных с знанием, станет социальным вызовом «общества знания». От неё будет зависеть способность «общества знания» обеспечивать населению приличные доходы, а вместе с ними — достоинство и статус работников отраслей, не связанных с знанием.

Ни одно общество в истории не сталкивалось с такими вызовами, но в равной степени новинкой являются и возможности «общества знания». Впервые в истории в «обществе знания» возможности лидерства будут открыты для всех. Кроме того, возможности приобретения знаний более не будут зависеть от получения некоего предписанного образования только в каком-то определённом возрасте. Учение станет индивидуальным, личностным инструментом — доступным каждому в любом возрасте, — хотя бы потому, что множество знаний и умений можно будет приобрести посредством новых обучающих технологий.

Ещё одно подразумеваемое обстоятельство заключается в следующем: то, сколь успешно отдельная личность, организация или страна преуспевают в овладении знанием и применении его, станет ключевым фактором, определяющим их конкурентоспособность. «Общество знания» неизбежно станет гораздо более конкурентным, чем любое другое общество, которое мы до сих пор знали, — по той простой причине, что со ставшим всем доступным знанием уже не найдётся извинений для низкой отдачи труда. Более не будет «бедных» стран — будут только невежественные страны. И то же самое будет справедливо в отношении отдельных компаний, отраслей и организаций всех сортов. Это будет справедливо и для отдельных людей. По факту, развитые общества уже стали бесконечно более конкурентными для своих граждан, чем были общества начала этого столетия, не говоря уж о ещё более ранних.

Я говорил в основном о знании, хотя более аккуратным определением будет «знания» во множественном числе, потому что знание «общества знания» будет фундаментальным образом отличаться от того, что считалось знанием в более ранних обществах, — и фактически от того, что и сейчас считает знанием широкая публика. Немецкая версия знания Allgemeine Bildung или англо-американская Liberal Arts имеют очень мало общего с делом жизни отдельного человека. Они делали акцент не столько на каком бы то ни было применении знания, сколько на человеке и на его развитии — если даже, как это было с либеральными гуманитарными науками XIX столетия, не вменяли себе в особую заслугу полное отсутствие какой бы то ни было практичности. В «обществе знания» знание по большей части существует только в своих приложениях. Ничего из того, что знает техник рентгеновской установки, не может быть применено в исследовании рынка или, например, в преподавании истории Средних веков. Потому костяк рабочей силы в «обществе знания» будут составлять крайне узко специализированные работники. По факту, это вообще ошибка — говорить об «универсалах-многостаночниках». Кого мы во всё большей степени будем подразумевать под таким определением, так это люди, которые научились быстро приобретать дополнительные специализации с целью перемещения с одного рабочего места на другое (например, из области исследований рынка в сферу управления или из среднего медицинского персонала в больничную администрацию). Однако «универсалы» в том смысле, в котором мы привыкли говорить о них, имеют шансы рассматриваться скорее как дилетанты, нежели как образованные люди.

И это также определённая новинка. Исторически рабочие были универсалами. Они делали то, что должно было быть сделано — на ферме ли, по дому, в мастерской ремесленника. Такое положение дел оставалось справедливо и для промышленных рабочих. Однако «работники знания» — и не важно, примитивно ли их знание или является передовым, обладают ли они изрядным запасом его или совсем малым — по определению будут узко специализированными работниками. Приложение знания эффективно лишь тогда, когда это знание специализировано — и даже чем более узко специализированным является знание, тем более оно эффективно. Это правило работает для техников, которые обслуживают компьютеры, рентгеновские установки или двигатели боевых самолётов, — и в равной степени оно применимо к той работе, которая требует самого передового знания, будь то исследование в области генетики или астрофизики либо постановка первого представления новой оперы.

Итак, ещё раз: поворот от знания к знаниям открывает личности огромные возможности. Он делает возможной как таковую карьеру «работника знания». Однако он содержит и множество новых проблем и вызовов. Впервые в истории он требует от людей, обладающих знанием, принять ответственность за то, чтобы сделать себя понимаемыми другими людьми, не обладающими такой же базой знаний.

Как работают знания

Та установка, что знание в «обществе знания» должно быть узко специализированным, для того чтобы быть продуктивным, подразумевает два новых требования:

  1. «Работники знания» трудятся в командах.
  2. Если «работники знания» не являются служащими той или иной организации, они должны по крайней мере к ней присоединиться, быть приняты в её члены.

Сегодня немало рассуждают о «командах» и «командной работе». Большинство из этих рассуждений исходит из ложного допущения, а именно — что мы никогда прежде не работали в командах. В сущности, люди всегда работали в командах; лишь очень немногие люди вообще в состоянии эффективно работать автономно. Фермер должен был иметь жену, а у всякой фермерши должен был быть муж — и эта пара работала как команда. И ещё эта пара трудилась в команде со своими наёмными работниками — лишних рук на ферме не бывает. Ремесленник тоже должен был иметь жену, в команде с которой он трудился: он брал на себя непосредственный ремесленный труд, а в её ведении находились клиенты, подмастерья и ведение бизнеса в целом. И оба они трудились в команде с помощниками и подмастерьями. Столь много дискуссий сегодня предполагают, что существует только один вид команды, хотя в сущности их не так уж мало. Однако до нынешнего дня акцент делался на отдельном рабочем, а не на команде. По мере того как работа, основанная на знании, будет становиться столь же эффективной, сколь она является узко специализированной, команды будут превращаться в основные рабочие единицы, отодвигая на задний план отдельных рабочих.

Команда, которую навязывают нам сейчас — я называю её командой «джаз-комби», — представляет собой лишь один вид команды. В сущности, этот вид команды наиболее сложно как собрать, так и заставить эффективно работать; кроме того, этот вид команды требует самого длительного времени для того, чтобы достичь должной отдачи. Нам придётся учиться использовать разные виды команд для разных целей. Нам придётся учиться понимать особенности команды — этому аспекту (пониманию) до сих пор уделялось самое малое внимание. Понимание команд, производственная отдача разных видов команд, их сила и ограничения, а также взаимодействие разных видов команд станут таким образом главными проблемами в управлении людьми.

В равной степени важным является второй скрытый смысл того факта, что «работники знания» — специалисты по необходимости: им самим необходимо работать в качестве членов какой-либо организации. Только организация в состоянии обеспечить преемственность, необходимую «работникам знания» для того, чтобы быть эффективными. Только организация может превратить специализированное знание «работников знания» в производственную отдачу.

Само по себе специализированное знание не приносит отдачи. Хирург не будет эффективен, если не поставлен диагноз — что в общем и целом не является задачей хирурга и даже находится вне его компетенции. В одиночку историк может быть весьма эффективен в своём исследовании и написании учёных трудов, но чтобы учить студентов, нужен вклад большого числа других специалистов — людей, чьей специальностью может быть литература, математика, другие области истории. Все это требует, чтобы специалист имел доступ к организации.

Таким доступом может стать работа в качестве консультанта или своего рода поставщика специализированных услуг. Однако для большинства «работников знания» это будет работа в качестве служащих (занятых на полных или неполных ставках) организаций — таких, как правительственные агентства, больницы, университеты, частный бизнес или профсоюзы. В «обществе знания» отдачу даёт не отдельный человек. Человек — это скорее затратный центр, чем центр отдачи. Подлинную отдачу даёт только организация.

Кто такой служащий?

Большинство «работников знания» будут проводить значительную часть своей трудовой жизни, если не всю её, как «служащие». Однако значение этого слова будет отличаться от того, каким оно было традиционно — и не только в английском языке, но также в немецком, испанском и японском.

Каждый в отдельности, «работники знания» зависят от своих рабочих мест. Они получают оклад или зарплату. Их приняли на работу, их могут оттуда уволить. В юридическом смысле каждый из них — служащий. Однако всем коллективом они — капиталисты: во все возрастающей степени, посредством своих пенсионных фондов и других сбережений, служащие становятся собственниками средств производства. В традиционной экономике — и никоим образом не только в марксистской экономике — существует резкое различение между «фондом заработной платы», который полностью идёт на потребление, и «фондом капитала», или той частью общего потока доходов, который остаётся в распоряжении для инвестиций. По большей части социальная история индустриального общества основывается, так или иначе, на взаимоотношениях между этими двумя «фондами», будь то конфликт или необходимое и выгодное сотрудничество и баланс. В «обществе знания» эти два «фонда» сливаются. Пенсионный фонд — это «отсроченные зарплаты» и, как таковой, это фонд заработной платы. Однако он также всё больше становится главным источником капитала для «общества знания».

Возможно, ещё более важно то, что в «обществе знания» служащие — то есть «работники знания» — владеют орудиями производства. Великая проницательность Маркса нашла своё выражение в той его мысли, что фабричный рабочий не владел и не мог владеть орудиями производства и потому он был «отчужден». Маркс обращал особое внимание на то, что рабочий никак не мог иметь в собственности, скажем, паровую турбину, как не мог он забрать её с собой, переходя с одного рабочего места на другое. Капиталист должен был владеть паровой турбиной и контролем над ней. Во всё большей степени подлинными инвестициями в «обществе знания» являются не инвестиции в машины и инструменты, но инвестиции в знание «работника знания», поскольку без такого знания машины — и не важно, сколь передовые и совершенные — остаются непродуктивными.

Исследователю рынка нужен компьютер, однако всё чаще этот компьютер — собственность самого исследователя (и он может следовать за своим владельцем куда угодно). Настоящее «капитальное оборудование» в исследовании рынка — это знание рынков, соответствующей статистики и приложений исследования рынка к деловой стратегии, которое (знание) помещается «между ушами» исследователя (то есть в его голове) и является его или её исключительной и неотчуждаемой собственностью. Хирург нуждается в операционных помещениях госпиталя и во всем его дорогостоящем капитальном оборудовании. Однако настоящей капитальной инвестицией этого хирурга являются 12 или 15 лет обучения и знания, которые он приобрёл в результате, — всё то, что хирург несёт с собой из одного госпиталя в другой. И без его знания дорогостоящие операционные любого госпиталя — не более чем пустые траты и металлолом.

И это одинаково справедливо и в том случае, когда «работник знания» владеет каким-либо передовым знанием, как тот же хирург, и тогда, когда речь идёт о простом и достаточно элементарном знании, как у младшего бухгалтера. В любом случае это инвестиции в знание, которые определяют, будет ли служащий продуктивен или нет, — и определяют больше, нежели инструменты, машины и капитал, предоставленные организацией. Промышленный рабочий нуждался в капиталисте бесконечно больше, чем капиталист нуждался в промышленном рабочем — основание для утверждения Маркса о том, что всегда будет существовать избыток промышленных рабочих, «промышленная резервная армия», которая позаботится о том, чтобы зарплаты по возможности не поднимались выше прожиточного минимума (вероятно, наиболее вопиющая ошибка Маркса). В «обществе знания» наиболее вероятное предположение для организаций — и несомненно, предположение, исходя из которого они должны вести свои дела, — то, что они нуждаются в «работниках знания» гораздо больше, чем «работники знания» нуждаются в них.

Средние Века были отмечены нескончаемыми дебатами об иерархии знаний (с философией, претендовавшей на то, чтобы считаться «королевой»). Мы давно уже оставили эти бесплодные споры. Нет высшего или низшего знания. Когда пациент жалуется на врастающий ноготь, ситуацией владеет хирург, специализирующийся на заболеваниях ног, а не на черепно-мозговых травмах, хотя последний специалист посвятил своему профессиональному образованию гораздо больше времени и распоряжается гораздо большими гонорарами. И если руководящего работника отправляют в зарубежную страну, то знание, в котором он или она более всего будет нуждаться — причём весьма спешно, — это свободное владение иностранным языком, то есть то, чем любой коренной житель этой страны овладел в возрасте примерно трёх лет, причём без особых инвестиций. Знание «общества знания» — именно потому, что это знание только тогда, когда оно применено в действии, — обретает место и положение в иерархии в зависимости от ситуации. Иными словами, то, что является знанием в одной ситуации (свободное владение корейским языком для американского руководителя, командированного в Сеул), — лишь информация, причём не особо относящаяся к делу, когда тому же руководителю несколько лет спустя приходится думать о рыночной стратегии своей компании в Корее. Такая ситуация тоже в своём роде нова. Знания всегда рассматривались, так сказать, как неподвижные звезды, каждая из которых занимает своё собственное положение во вселенной знания. В «обществе знания» знания являются инструментами и, как для любых инструментов, их значение и положение в иерархии зависят от задачи, которая должна быть решена.

Управление в «обществе знаний»

Ещё один дополнительный вывод: поскольку, в силу обстоятельств, «обществу знания» приходится быть обществом организаций, его центральным и отличительным органом является управление.

Когда наше общество заговорило об управлении, этот термин означал «управление бизнесом» — поскольку большой бизнес стал первым среди новых организаций, оказавшихся у всех на виду. Однако в последние полстолетия мы узнали, что управление является отличительным органом всех организаций. Все они нуждаются в управлении, пользуются ли они при том самим термином или нет. И все менеджеры занимаются одним и тем же делом, независимо от специфики своих организация. Всем им приходится сводить людей, каждый из которых обладает разным знанием, для совместного решения тех или иных задач. Всем им приходится обращать человеческие достоинства в продуктивную отдачу труда и нейтрализовать человеческие слабости. Всем им приходится продумывать, какие именно результаты желательны их организациям, — и затем определять, исходя из этого, конкретные цели. Все они несут ответственность за понимание того, что я называю «теорией бизнеса» — это предположения и допущения, на которых организация основывает свои действия и достижения и из которых организация исходит, решая, чего ей делать не следует. Все они должны продумывать стратегии, то есть средства, посредством которых цели организации превращаются в её достижения. Всем им приходится определять ценности своей организации, её систему поощрений и порицаний, наград и наказаний, её дух и культуру. Во всех организациях менеджеры нуждаются и в знании управления (как особой деятельности и отдельной дисциплины знания), и в знании и понимании специфики своей организации как таковой — её целей, ценностей, окружения, рынка, сути её компетенций.

Как практическая деятельность управление очень старо. Наиболее успешным руководителем во всей истории, без сомнения, был некий египтянин, который 4500 или более лет назад впервые — не опираясь на какой бы то ни было прецедент — задумал пирамиду, разработал её дизайн и построил её, причём сделал все это в течение поразительно короткого времени. Та первая пирамида существует до сих пор… Однако как отдельная дисциплина знания управление едва достигает возраста 50 лет. Смутное ощущение её необходимости впервые возникло примерно в годы Первой мировой войны, однако она так и не сложилась как самостоятельная дисциплина до Второй мировой, а затем появилась первоначально только в США. С тех пор управление остаётся наиболее быстро развивающейся новой функцией, а изучение его — наиболее быстро развивающейся новой дисциплиной. Ни одна другая функция в истории не возникала и не складывалась с такой скоростью, как управление в последние 50 или 60 лет, и, без сомнения, ни одна не достигала поистине всемирного размаха в столь краткий период.

В большинстве бизнес-школ управление по-прежнему преподается как охапка техник, таких, как составление бюджета и взаимоотношения персонала. Разумеется, как и в любой другой деятельности, в управлении есть свои инструменты и свои техники. Но так же, как анализ мочи (сколь бы важен он ни был) не является сущностью медицины, так и отдельные техники и процедуры не являются сущностью управления. Сущность управления заключается в том, чтобы сделать знания продуктивными. Иными словами, управление — это социальная функция. А в своём практическом проявлении управление — это подлинно либеральное искусство.

Социальный сектор

Старые сообщества — семья, деревня, приход и тому подобные — едва не растворились в «обществе знания». Их место в значительной степени было занято новой единицей социальной интеграции — организацией. И если старое сообщество было неизбежной участью, то организация — это добровольное участие. Если старое сообщество притязало на личность полностью, то организация — это средство доступа к личности, инструмент. В течение 200 лет бушевала горячая дискуссия, особенно на Западе: являются ли сообщества «органическими» или они — просто продолжения людей, из которых состоят? Никто не стал бы утверждать, что новые организации — «органические». Очевидно, что это артефакт и творение человека, социальная технология.

Но тогда кто выполняет задачи сообщества? Две сотни лет назад какие бы социальные задачи ни выполнялись, во всех обществах они выполнялись местными сообществами. Теперь же очень немногие — если вообще какие-то — из тех же задач по-прежнему выполняются старыми сообществами. Учитывая же, что старые сообщества более не контролируют своих членов или даже не «держат их в руках», они и не смогут выполнять свои прежние задачи. Люди уже не остаются на всю жизнь там, где они были рождены, — и в географическом смысле, и в смысле социального положения и статуса. «Общество знания» по определению является обществом мобильности. А все социальные функции старых сообществ — хорошо ли, плохо ли они выполнялись (а большинство и в самом деле выполнялось крайне неважно) — предполагали, что и личность, и семья остаются без движения. Однако сущность «общества знания» — это мобильность и в том, где некто живёт, и в том, чем он занимается, и в том, к каким сообществам он присоединяется. У людей более нет корней. У них более нет соседского окружения, которое контролирует, каков их дом, чем они занимаются, да и какими следует быть их проблемам. «Общество знания» — это общество, в котором большее чем когда бы то ни было число людей могут быть успешными. И все потому, что, по определению, это также общество, в котором большее чем когда бы то ни было число людей могут упустить своё или, по крайней мере, остаться на вторых ролях. И хотя бы потому, что приложение знания к работе сделало развитые общества гораздо более богатыми, чем любое более раннее общество могло даже мечтать, любые неудачи — будь то бедность или алкоголизм, насилие в отношении женщин или преступность несовершеннолетних — рассматриваются как промахи общества.

Кто же тогда позаботится о социальных задачах в «обществе знания»? Мы ведь не можем игнорировать их, а традиционное сообщество не способно даже взяться за них. Два ответа появились в последнее столетие или около того — ответ большинства и диссидентское мнение. Оба оказались неверными.

Ответ большинства появился более сотни лет назад, в 1880-х годах, когда Германия Бисмарка предприняла первые запинающиеся шаги в направлении государства всеобщего благосостояния. Вот это ответ: проблемы социального сектора может решать правительство, их нужно решать правительству, их должно решать правительство. Вероятно, этот ответ остаётся наиболее приемлемым для большинства людей, особенно в развитых странах Запада, — даже хотя большинство людей, вероятно, больше не верят в него так уже безоглядно. Но этот ответ был полностью опровергнут. Современное правительство, особенно после Второй мировой войны, повсюду превратилось в громадную бюрократическую машину по социальному обеспечению. И основная часть бюджета каждой развитой страны идёт сегодня на обеспечение гарантированных прав — на оплату социальных услуг всех видов. Тем не менее в каждой развитой стране общество становится скорее все более слабым, нежели здоровым, а социальные проблемы только преумножаются. Правительству отводится важная роль в решении социальных задач — роль того, кто созидает политику, определяет стандарты и в значительной мере платит за все. Однако как агентство, которое ведает социальными услугами, оно проявило себя почти полностью некомпетентным.

Я сформулировал диссидентское мнение в 1942 году в книге «Будущее человека индустриального» (The Future of Industrial Man). Я доказывал тогда, что новая организация — а 50 лет назад это означало предприятие большого бизнеса — должна бы стать сообществом, в котором личность сможет обрести статус и функцию, а сообщество, сложившееся на рабочем месте, становится именно таким, в котором и через посредство которого могут быть организованы социальные задачи. В Японии (хотя вполне независимо и без какой бы то ни было оглядки на меня) крупный работодатель — правительственное агентство или бизнес — и в самом деле во всё большей степени предпринимал попытки служить в качестве сообщества для своих служащих. Пожизненная занятость является лишь одним подтверждением этого. Жилое строительство, предпринятое компанией, планы оздоровления, принятые компанией, отпуска, организованные компанией, и так далее — все это подчёркивало японскому служащему, что его работодатель, и особенно крупная корпорация, является сообществом — преемником вчерашней деревни и даже вчерашней семьи. Такая установка, впрочем, тоже не сработала.

Существует потребность, особенно на Западе, перевести служащего в большей степени под правление сообщества, сложившегося на рабочем месте. То, что сейчас называют «уполномочиванием», весьма сходно с вещами, о которых я говорил около 50 лет назад. Но всё это ещё на создаёт сообщества — так же, как не создаёт оно структуры, через посредство которой можно было бы попробовать разобраться с социальными задачами «общества знаний». По факту, все эти задачи — будь то образование или здравоохранение, аномалии и болезни развитого и, в особенности, богатого общества (такие, как алкоголизм и наркомания) либо же проблемы некомпетентности и безответственности (такие, какими страдает низший класс населения американского большого города) — находятся вне института, предоставляющего работу.

Верный ответ на вопрос «Кто берёт на себя заботу о социальных вызовах «общества знания?»: это не правительство и не организации, которые предоставляют работу. Ответ таков: это отдельный и новый социальный сектор.

Я полагаю, прошло менее 50 лет с тех пор, как в Соединённых Штатах Америки впервые заговорили о двух секторах современного общества — об «общественном секторе» (правительстве) и о «частном секторе» (бизнесе). В последние же двадцать лет в США начали говорить и о третьем секторе — «неприбыльном» — таких организациях, которые во всё большей степени берут на себя заботу о социальных вызовах современного общества.

В Соединённых Штатах Америки, с их традицией независимых и конкурирующих церквей, такой сектор существовал всегда. Даже сейчас церкви являются самой крупной отдельной частью социального сектора Соединённых Штатов, получающей почти половину средств, отчисляемых благотворительным организациям, и около трети времени из того, что тратят на благотворительную деятельность отдельные добровольцы. Однако внецерковная часть социального сектора являлась в США сектором роста. В начале 1990-х в стране было зарегистрировано около миллиона неприбыльных и/или благотворительных организаций, выполняющих работу социального сектора. Преобладающее большинство их — порядка 70% — появились на свет в последние 30 лет. И большинство из них обслуживает сообщества, будучи сильнее озабоченными жизнью на этой земле, нежели в царстве небесном. Какие-то из этих организаций, конечно же, имеют религиозную направленность, но по большей части это не церкви. Их можно было бы назвать «около-церковными» организациями, вовлечёнными в решение специфических социальных задач — таких, как реабилитация алкоголиков, наркоманов и преступников или начальное школьное образование. Однако даже внутри церковного сегмента социального сектора организации, которые показали свою способность к росту, являются радикально новыми. Таковы «пасторальные» церкви, которые сосредоточиваются на духовных потребностях личностей, особенно образованных «работников знания», а затем перенаправляют духовную энергию своих подопечных на работу с социальными вызовами и социальными проблемами сообществ — в особенности, конечно же, городских сообществ.

Мы по-прежнему говорим об этих организациях как о «неприбыльных», но это юридический термин. Он не означает ничего кроме того, что, в соответствии с американским законодательством, эти организации не платят налоги. Однако основаны ли они как неприбыльные или нет, это в сущности не отражается на их функциях и поведении. Многие американские больницы с 1960 или 1970 года стали «прибыльными» и юридически организованы как бизнес-корпорации. Однако они функционируют точно так же, как и традиционные «неприбыльные» больницы. Что действительно имеет значение, так это не юридические основания, но то, что институты социального сектора имеют частный круг задач. Правительство требует уступчивости; оно создаёт правила и следит за их соблюдением. Бизнес предполагает, что ему платят; он обеспечивает общество товарами и услугами. Институты социального сектора нацелены на изменение человеческого существа. «Продукт» школы — это студент, который чему-то научился. «Продукт» больницы — исцеленный пациент. «Продукт» церкви — прихожанин, жизнь которого стала меняться. Задача организаций социального сектора — создавать человеческое здоровье и благополучие.

Все больше организации социального сектора служат и другой, в равной степени важной, цели: они создают гражданство. Современное общество и современный образ правления так разрослись и стали столь сложными, что гражданство — то есть ответственное участие — стало в них более невозможным. Всё, что мы можем делать как граждане, — это голосовать раз в несколько лет и своевременно платить налоги.

Как доброволец института социального сектора, отдельный человек снова кое на что способен. В Соединённых Штатах Америки, где в силу давней независимости церквей существует продолжительная традиция добровольческой деятельности, в 1990-х годах почти каждый второй взрослый работал, по крайней мере, три часа — а часто и пять — в неделю как доброволец в организации социального сектора. Среди других стран только Британия имеет подобную традицию, хотя она достигла там гораздо меньшего размаха (отчасти потому, что Британское государство всеобщего благосостояния является гораздо более всеобъемлющим, но ещё более потому, что там существует государственная церковь — финансируемая государством и управляемая как государственная служба). Вне англо-говорящих стран традиция добровольческой деятельности не очень развита. По факту, современное государство в Европе и Японии с открытой неприязнью относится ко всему, что отдает добровольческим духом, — в особенности Франция и Япония, где добровольческую деятельность считают античным порядком и подозревают в ней принципиально подрывной характер.

Однако даже в этих странах положение дел меняется, потому что «общество знания» нуждается в социальном секторе, а социальный сектор нуждается в добровольце. В то же время «работники знания» также нуждаются в сфере, где они могли бы действовать как граждане и создавать сообщество. Рабочее место не даёт им такой возможности. Ничто не было опровергнуто быстрее, чем понятие «человека организации», которое столь широко было принято всего 40 лет назад. Фактически же, чем более некто оказывается удовлетворённым своей работой, основанной на знании, тем более ему становится необходимой отдельная сфера социальной деятельности.

Многие организации социального сектора станут партнёрами правительства — как в случае столь многих «приватизаций», когда, например, город платит за уборку улиц, а работу выполняет подрядчик «со стороны». В американском образовании в следующие 20 лет все более и более будут оперировать оплаченными правительством ваучерами, которые позволят родителям определять детей в избранные по их усмотрению школы — либо публичные, поддерживаемые налогами, либо частные, зависящие в основном от доходов, приносимых теми же ваучерами. Эти организации социального сектора — хотя и являющиеся партнёрами правительства — также открыто конкурируют с правительством. Система взаимоотношений между ними ещё должна быть разработана, несмотря на то что практического прецедента подобных отношений не существует.

Что составляет отдачу организаций социального сектора, и особенно тех из них, которые — будучи неприбыльными и благотворительными — существуют без оглядки на финансовую дисциплину, также должно ещё быть определено. Мы знаем, что организации социального сектора нуждаются в управлении, однако вопрос, что означает для них управление, только начинает изучаться. Что касается управления неприбыльными организациями, мы во многих отношениях находимся в этом вопросе почти там же, где были 50 или 60 лет назад с изучением управления предприятиями бизнеса: работа только начинается.

Однако одна вещь уже вполне очевидна. «Общество знания» должно быть обществом, состоящим из трёх секторов: общественного сектора правительства, частного сектора бизнеса и социального сектора. И я смею утверждать, что нам становится всё более очевидно, что через социальный сектор современное развитое общество снова сможет создать ответственное и достижимое гражданство и снова сможет предоставить отдельным личностям — особенно «работникам знания» — сферу, в которой они смогут проявить себя, преобразуя общество и воссоздавая сообщество.

Школа как центр общества

Знание стало ключевым ресурсом, определяющим как военную, так и экономическую мощь нации. И это знание может быть приобретено только через обучение. Знание не «привязано» к какой-то одной стране — оно портативно: знание может быть создано везде где угодно, быстро и дёшево. Наконец, знание по определению изменчиво. Знание как ключевой ресурс фундаментальным образом отличается от традиционных ключевых ресурсов экономики — земли, труда и даже капитала.

То, что знание стало ключевым ресурсом, означает существование мировой экономики, а также то, что мировая экономика — более, чем национальная экономика — находится под контролем. Каждая страна, каждая отрасль и каждый бизнес окажутся во все более конкурентном окружении. Каждая страна, каждая отрасль и каждый бизнес должны будут в своих решениях предусматривать свою конкурентную позицию в мировой экономике и конкурентоспособность своей компетенции в знании.

Общий политический курс и частные политики в каждой стране по-прежнему сосредоточены на внутренних вопросах. Лишь немногие (если вообще найдутся такие) политики, журналисты или государственные служащие обращают внимание на то, что происходит за пределами их собственной страны, при обсуждении нововведений — таких, как налоги, регулирование бизнеса или социальные траты. Так происходит даже в Германии — самой экспортно-ориентированной и зависящей от экспорта крупной стране Европы. Почти никто на Западе в 1990 году не задавался вопросом, чем обернутся для конкурентоспособности Германии необузданные траты её правительства на Востоке.

Однако дальше это не будет работать. Каждой стране и каждой отрасли придётся принять тот факт, что первостепенный вопрос — это не вопрос «Является ли некая мера желательной?», но «Каким будет воздействие (некой меры) на конкурентное положение страны или отрасли в мировой экономике?» Нам необходимо разработать в политике нечто аналогичное «декларации о влиянии на окружающую среду», которая сейчас требуется в США для любого правительственного действия, которое может повлиять на качество окружающей среды: нам нужна «декларация о воздействии на конкурентоспособность». Влияние на чье-то конкурентное положение в мировой экономике не обязательно должно стать определяющим фактором в принятии решений. Однако принимать решение, не рассмотрев этот аспект, стало просто безответственно.

В целом, тот факт, что знание стало ключевым ресурсом, означает, что позиция страны в мировой экономике будет во всё большей степени определять её внутреннее процветание. С 1950 года способность страны улучшать свои позиции в мировой экономике оставалась главным и, пожалуй, единственным фактором, определяющим её успехи во внутренней экономике. Монетарная и фискальная политики при этом оставались — на радость или, по большей части, на беду — практически безотносительны к происходящему (с единственным исключением, касающимся правительственной политики создания инфляции, которая очень быстро подрывает как конкурентную позицию страны в мировой экономике, так и её внутреннюю стабильность и способность к росту).

Первенство международных дел — давнее политическое предписание, берущее своё начало в европейской политике XVII века. После Второй мировой войны это правило было воспринято и американской политикой, хотя неохотно и только на случаи крайней необходимости. Оно всегда подразумевало, что военной безопасности отдаётся преимущество над внутренней политикой, и весьма похоже, что и дальше оно будет означать то же самое, идёт ли речь о «Холодной войне» или нет. Однако первенство международных дел приобретает теперь новое измерение: то, что конкурентное положение страны в мировой экономике — и это касается отдельной отрасли и организации — должно стать первейшим, на что обращается внимание во внутренней политике и внутренних стратегиях. Это остаётся справедливым и для страны, которая лишь в малой степени вовлечена в мировую экономику (если ещё останутся такие), и для бизнеса, который лишь в малой степени вовлечён в мировую экономику, и для университета, который рассматривает себя как полностью внутреннее учреждение. Знание не знает границ. Нет внутреннего знания и знания международного. Есть только Знание. И по мере того, как знание становится ключевым ресурсом, остаётся только мировая экономика, даже если отдельная организация в её повседневной деятельности продолжает оперировать в пределах национального, регионального или даже локального окружения.

Как может функционировать правительство?

Социальные задачи всё больше выполняются отдельными организациями, каждая из которых и была создана для выполнения одной и только одной социальной задачи, будь то образование, здравоохранение или уборка улиц. Общество, таким образом, быстро становится плюралистическим, но наши социальные и политические теории все ещё предполагают, что не существует других центров власти кроме правительства. Разрушение или, по крайней мере, воздаяние должного бессилию всех других властных центров было толчком западной истории и западной политики на 500 лет, с XIV века и впредь. Эта «кампания» достигла кульминации в XVIII и XIX веках, когда те ранние институты, которым удалось выжить — например, университеты и церкви, — стали государственными органами, а их функционеры — государственными служащими (исключение составили только Соединённые Штаты Америки). Однако затем, начиная с середины XIX века, возникли новые центры, первым из которых стало современное предприятие бизнеса, появившееся около 1870 года. И с тех пор новые организации появляются на свет одна за другой.

Новые институты общества организаций — профессиональные союзы, современная больница, мега-церковь, исследовательский университет — не имеют интересов в общественной власти. Они не хотят быть «правительствами». Однако они требуют — и в самом деле нуждаются в — автономии в том, что касается их непосредственных функций. Даже в разгар сталинизма менеджеры наиболее важных промышленных предприятий оставались в значительной степени хозяевами на своих предприятиях, а отдельные отрасли были в значительной степени автономны. Так же обстояли дела с университетами, исследовательскими лабораториями, военными.

Во вчерашнем «плюрализме» — в обществах, в которых контроль был разделён между разными институтами, (в феодальной Европе в Средние века и в Японии времён Идо, в XVII и XVIII столетиях) — плюралистические организации пытались контролировать всё, что бы ни происходило в их сообществах. Во всяком случае, они пытались предотвратить влияние любой другой организации на любой из аспектов жизни или на любой институт в пределах своих владений. Однако в обществе организаций каждый из новых институтов занимается только своими собственными задачами и миссией, не претендуя на власть над чем бы то ни было ещё. Однако это также не означает ответственности за всё остальное. Кто же тогда побеспокоится об общей пользе, об общем добре?

Это всегда составляло центральную проблему плюрализма, и ранний плюрализм не разрешил ее: проблема остаётся, хотя в новом виде. До сих пор она рассматривалась как налагающая ограничения на социальные институты — не позволяя им, следуя своей миссии, функции или интересу, делать чего-то, что покушалось бы на общественное владение или нарушало бы общественную политику. Все антидискриминационные законы — затрагивающие различия по признаку расы, пола, возраста, образовательного уровня, состояния здоровья и так далее, — которые особенно распространились в США в последние 40 лет, запрещают социально нежелательное поведение. Однако мы во всё большей степени поднимаем вопрос социальной ответственности социальных институтов: что эти институты должны делать — в дополнение к исполнению своих прямых функций — для содействия общественному добру? А ведь это является требованием — хотя никто, кажется, не осознает его сущности — возврата к старому плюрализму, плюрализму феодализма: это требование, чтобы частные руки приняли общественную власть.

Это может представлять серьёзную угрозу новым организациям, как предельно ясно показывает пример школ в США. Одной из наиболее важных причин устойчивого снижения способности школ выполнять свои прямые функции — то есть обучать детей элементарным навыкам знания, — конечно же, является то, что с 1950-х годов Соединённые Штаты Америки стали всё больше превращать школу в проводника социальных политик всех сортов: устранение расового неравенства, дискриминации в отношении всех других видов меньшинств, включая инвалидов, и так далее. Действительно ли нам удалось достичь какого-то прогресса в смягчении социальных недугов, остаётся в высшей степени спорным: пока что школы не подтвердили своей особой эффективности в качестве инструментов для социальных реформ. Однако превращение школы в орган социальных политик, без всякого сомнения, значительно подорвало её способность достойно делать свое дело.

У нового плюрализма — новая проблема: как поддерживать способность новых институтов выполнять свои задачи и одновременно поддерживать сплочённость общества. Это делает возникновение сильного и действенного социального сектора вдвойне важным. И это дополнительная причина, почему социальный сектор будет становиться всё более решающим для «общества знания» в плане если не его сплочённости, то отдачи.

Среди новых организаций, которые мы рассматриваем здесь, первым 120 лет назад возникло предприятие бизнеса. Потому вполне естественным был тот факт, что проблема появляющегося общества организаций вначале представлялась проблемой отношений правительства и бизнеса. Также вполне естественным было и то, что новые интересы первоначально виделись как экономические интересы.

Первая попытка вплотную заняться политикой возникающего общества организаций была посему нацелена на то, чтобы заставить экономические интересы служить политическому процессу. Первым, кто стал добиваться этой цели, был американец Марк Ханна (Mark Hanna), реставратор Республиканской партии в 1890-х годы и во многих отношениях отец-основатель американской политики XX века. Его определение политики как динамического неравновесия между главными экономическими интересами — фермеров, бизнеса и труда — составляло основание американской политики вплоть до Второй мировой войны. По факту, Франклин Д. Рузвельт реставрировал Демократическую партию, переформулировав определение Ханна. Основная политическая позиция этой философии очевидна из заголовка наиболее влиятельной политической книги, написанной Гарольдом Лассуэллом (Harold D. Lasswell) в 1936 году, в годы «Нового курса» (New Deal), — «Политика: кто получает что, когда, как» (Politics: Who Gets What, When, How).

Марк Ханна в 1896 году очень хорошо знал, что существует достаточно интересов помимо экономических. Для него было так же очевидно, как и для Рузвельта 40 лет спустя, что экономические интересы должны быть использованы для интеграции всех других интересов. Это остаётся допущением, как правило, лежащим в основе анализа американской политики — и фактически политики всех развитых стран. Однако это допущение более не является таким уж безусловным. В основе формулы Ханна лежит преставление о земле, труде и капитале как о существующих ресурсах, но знание — новый ресурс экономических достижений — само по себе не является экономическим феноменом.

Оно не может быть куплено или продано. Плоды знания — такие, как доход с патента — могут быть куплены или проданы, но знание, которое легло в основу этого патента, не может быть передано ни за какие деньги. Не важно, сколь много готов заплатить нейрохирургу страдающий пациент — тот не может продать и, конечно же, передать ему знание, лежащее в основе его доходов и способности выполнять свои обязанности. Приобретение знание имеет стоимость, как и приобретение чего бы то ни было другого, но приобретение знания не имеет цены.

Посему экономические интересы более не могут интегрировать все иные интересы. Как только знание превратилось в ключевой экономический ресурс, интеграция интересов — и вместе с ней объединение плюрализма современного образа правления — стала утрачиваться. Во все возрастающей степени неэкономические интересы становятся новым плюрализмом — специальными интересами, единичными организациями и так далее. Во все возрастающей степени политика — это не «кто получает что, когда, как», но ценности, каждая из которых рассматривается как абсолютная. Политика — это право на жизнь эмбриона в утробе матери против права женщины контролировать своё собственное тело и, соответственно, её права на аборт. Это окружающая среда. Это достижение равенства для групп, причисленных к угнетаемым и дискриминируемым. И ни одна из этих проблем не является экономической — все они, в принципе, моральны.

С экономическими интересами возможны компромиссы (в чем и заключается вся сила политики, основывающейся на экономических интересах). «Половина буханки — тоже хлеб» — весьма многозначительное выражение. Однако половина младенца, как в библейской истории о суде царя Соломона, это не половина ребёнка. Здесь компромисс невозможен. А для защитников окружающей среды половина вымирающих видов — это уже исчезнувшие виды.

Все это серьёзно обостряет кризис современного образа правления. Газеты и комментаторы по-прежнему склоняются к тому, чтобы в экономических терминах рапортовать о том, что происходит в Вашингтоне, Лондоне, Бонне или Токио. Однако всё больше и больше лоббистов, определяющих правительственные законы и правительственные действия, перестают быть лоббистами экономических интересов. Они сражаются за или против мер, которые они — а также те, кто им платит, — считают моральными, духовными, культурными. И каждая из этих новых моральных проблем, представленная новой организацией, претендует на то, чтобы быть абсолютной. Разделение их «буханки» — не компромисс: это измена.

Таким образом, в обществе организаций нет ни одной интегрирующей силы, которая стягивает отдельные организации в общество, а сообщество — в коалицию. Традиционные партии — возможно, наиболее удачные политические творения XIX столетия — более не в состоянии объединять расходящиеся точки зрения и группы в совместной гонке за властью. Они скорее превратились в поля сражений между группами, каждая из которых сражается за абсолютную победу и не удовлетворяется ничем иным, кроме полной капитуляции врага.

Потребность в социальных и политических инновациях

Двадцать первое столетие, по крайней мере в его первые декады, без сомнения, увидит продолжение социальных, экономических и политических беспорядков и вызовов. То, что я назвал «эрой социальной трансформации», ещё не завершилось. Вызовы, которые маячат впереди, могут оказаться более серьёзными и более устрашающими, чем те, что были созданы уже произошедшими социальными преобразованиями — социальными трансформациями ХХ века.

Однако у нас не будет даже единого шанса разрешить эти новые, неясно вырисовывающиеся, проблемы завтрашнего дня, если мы сначала не обратимся к вызовам, предложенным теми обстоятельствами, которые являются уже свершившимися фактами, — обстоятельствах, которые мы обсуждали в первых разделах этого очерка. Это приоритетные задачи. Только если взяться за них, можем мы надеяться достичь в демократических развитых странах свободного рынка социальной сплочённости, экономической мощи и правительственных способностей, необходимых для работы с новыми вызовами. Первоочерёдным делом для всех — для социологов, специалистов политических наук и экономистов; для занятых в сфере образования; для руководителей бизнеса, политиков и лидеров «неприбыльных групп»; для представителей всех слоёв общества, будь они родителями, служащими, просто гражданами — является работа над этими приоритетными задачами, хотя лишь для немногих из них мы до сей поры имели прецеденты, не говоря уж об апробированных решениях.

Нам придётся до конца продумать идею образования — его цели, его ценности, его содержание. Нам придётся научиться определять качество образования и его продуктивность, чтобы быть способными измерять и то, и другое и управлять ими. Нам нужна систематическая работа над качеством знания и его продуктивностью — остающимися все ещё даже не определёнными. Способность выполнять свои задачи, если не выживание, любой организации в «обществе знания» будет становиться всё более зависимой от этих двух факторов. Но то же самое будет происходить и со способностью выполнять задачи, если не с выживанием, любого человека в «обществе знания». А какую ответственность несёт знание? Каковы зоны ответственности «работника знания» и особенно человека, обладающего узко специализированным знанием?

Во все возрастающей степени политика каждой страны — и в особенности любой развитой страны — должна будет отдавать первенство конкурентному положению своей страны во все более конкурентной мировой экономике. Любая предлагаемая внутренняя политика будет нуждаться в форме, ориентированной на совершенствование этой позиции или, по крайней мере, на уменьшение неблагоприятных воздействий на неё. То же остаётся справедливым для политик и стратегий любого национального института, будь то местное самоуправление, бизнес, университет или больница. Однако затем нам также придётся развивать экономическую теорию, соответствующую состоянию мировой экономики, когда знание стало ключевым экономическим ресурсом и доминирующим, если не единственным, источником сравнительного преимущества.

Мы начинаем понимать новый интегрирующий механизм — организацию. Но нам ещё нужно думать и думать, как сбалансировать два явно противоречащих друг другу требования. Организации должны компетентно выполнять те единственные социальные функции, ради которых они и существуют: школа должна учить, больница — лечить, а бизнес — производить товары, услуги или капитал, чтобы предусмотреть будущие риски. Они могут делать это, только если они целеустремлённо сконцентрированы на своей социальной миссии. Однако существует также потребность общества в том, чтобы эти организации взяли на себя социальную ответственность — работать над проблемами и вызовами сообщества. Все вместе эти организации и есть сообщество. Появление сильного, независимого, жизнеспособного социального сектора — не общественного и не частного — является, таким образом, главной необходимостью общества организаций. Однако самого по себе этого ещё не достаточно: организации как общественного, так и социального секторов должны разделить работу с социальным сектором.

Вопросы функций правительства и его функционирования должны стать центральными для политической мысли и политического действия. Мега-государство, которому потакало это столетие, не проявило себя ни в тоталитарной, ни в демократической версии. Оно не выполнило ни одного из своих обещаний. Правительство противоборствующих лоббистов тоже не является ни особенно эффективным, ни особенно привлекательным — по факту, это паралич. При этом эффективное правление никогда не было нужно более, чем в нашем остро конкурирующем и быстро меняющемся мире, в котором угрозы, созданные загрязнением физического окружения, сопоставимы только с угрозами всемирного загрязнения вооружением. А у нас нет даже начал политической теории или политических институтов, необходимых для эффективного правления в обществе организаций, основанном на знании.

Если XX век был веком социальных трансформаций, то XXI веку нужно стать веком социальных и политических инноваций, чья природа не может быть ясна нам сейчас так, как очевидна их необходимость.

gtmarket.ru


Смотрите также