Перевод "просачиванию благ сверху вниз" на английский. Экономика просачивания


Чем расслоение общества грозит нашему будущему»: Библиотека: Lenta.ru

Тот факт, что материальное благополучие людей отличается, причем отличается сильно, волновал человечество на протяжении всей истории. Создавались амбициозные проекты, призванные это неравенство искоренить, самым известным из которых стал СССР. Однако, к концу XX века сложился консенсус, что неравенство в правильной экономической системе может способствовать благополучию общества в целом, при соблюдении условия наличия многочисленного среднего класса. В издательстве «Эксмо» выходит книга Джозефа Стиглица «Цена неравенства: Чем расслоение общества грозит нашему будущему». В ней нобелевский лауреат по экономике показывает, что этот тезис скорее не верен. Стиглиц рассчитал, что наличие небольшой группы людей со сверхдоходами — это смертельная угроза для вышеупомянутого среднего класса и источник проблем в социальном развитии государства.

С разрешения издательства «Эксмо» «Лента.ру» публикует отрывок из книги Джозефа Стиглица «Цена неравенства: Чем расслоение общества грозит нашему будущему», посвященный опасности большого разрыва доходов между богатыми и бедными.

Несмотря на то что Соединенные Штаты всегда были демократическим государством, показатели неравенства, по крайней мере нынешние показатели, — цифра совершенно новая. Примерно три десятилетия назад один процент верхушки получал 12 процентов всего национального дохода — и даже этот показатель неравенства тогда был совершенно недопустим; однако с тех пор обозначенное несоответствие стало еще более драматичным. Так, к 2007 году средний доход за вычетом налогов в среде одного процента верхушки составлял около 1,3 миллиона долларов, в то время как для 20 процентов представителей низших слоев населения эта цифра не превышала 17 тысяч 800 долларов. В неделю один процент верхушки зарабатывал на 40 процентов больше, чем пятая часть беднейших граждан за год, а ежедневный заработок богатейших, составляющих 0,1 процента, оценивался вдвое больше того, что получали 90 процентов представителей беднейших слоев населения за год! Цифры свидетельствуют: 20 процентов самых богатых зарабатывает (после уплаты налогов) больше, чем остальные 80 процентов американцев.

На протяжении тридцати лет после Второй мировой войны в Америке наблюдался повсеместный экономический рост, причем доходы беднейших слоев населения увеличивались быстрее, чем доходы богатых. Борьба за выживание на уровне государства сплотила нацию и привела к таким политическим решениям, как GI Bill, которые повлияли на эти процессы еще более плодотворно.

Однако в последующее тридцатилетие мы получили максимально разобщенную нацию: одновременно идут процессы чрезмерного обогащения богатых и страшно болезненного обеднения бедных. (Нужно отметить, что данная ситуация не была неизменной — например, в 1990-е представители среднего класса и верхушки находились в благоприятной экономической ситуации. Однако, как мы видим, в начале 2000-х положение дел поменялось коренным образом из-за невиданного роста неравенства.)

Показатели неравенства последнего времени достигли угрожающего уровня, — подобную ситуацию мы можем сравнить со временем Великой депрессии.

Заметим себе, что заметное уменьшение неравенства в период с 1950 по 1970 год произошло частично благодаря развитию рыночной экономики, но по большей части обязано своей положительной динамикой грамотной политике государства. Яркими примерами здесь могут служить повышение доступа к высшему образованию посредством системы GI Bill и прогрессивная система налогообложения, принятая во время Второй мировой войны. В годы, следующие за «рейгановской революцией», однако, различие в уровне доходов увеличилось и, по иронии судьбы, в это же время правительственные инициативы, направленные на снижение несправедливости в рыночной экономике, были демонтированы, ставки налогообложения для людей с высоким доходом были понижены, а расходы на социальный сектор — урезаны.

Фото: Mario Tama / Getty Images / AFP

Механизмы рынка — законы спроса и предложения — безусловно, играли важнейшую роль в обозначении рамок возможных показателей экономического неравенства. Но эти же механизмы действовали и в других передовых странах. Еще до начала взрывного роста уровня показателей неравенства, которые обозначили первое десятилетие века, в Соединенных Штатах уже было больше неравенства и меньше финансовой мобильности, чем в некоторых странах Европы, Австралии и Канаде.

Тенденции распространения неравенства могут быть повернуты вспять, и некоторым странам удалось осуществить этот поворот. В Бразилии наблюдался один из самых высоких показателей неравенства, однако в 1990-х годах она осознала риски как социальной и политической разобщенности, так и угрозы перспективам долгосрочного экономического развития. При президенте Фернанду Энрики Кардозу осуществлялись массивные вливания в сферу образования, включая образование для детей бедняков. При президенте Луисе Инасиу Лула да Силве существенное финансирование получал социальный сектор с целью борьбы с голодом и общим уровнем бедности. Рост неравенства был замедлен, рост экономики — усилен, в результате общество стало более стабильным. Да, в Бразилии показатели неравенства до сих пор выше аналогичных показателей в Соединенных Штатах, однако в этой стране есть стремление (гораздо большее, чем в Соединенных Штатах) улучшить положение бедных и устранить громадную пропасть между богатыми и бедными, в то время как Америка спокойно наблюдает за одновременным ростом неравенства и бедности.

А хуже всего то, что именно политика правительства оказывается главным источником неравенства в Соединенных Штатах. Если мы хотим повернуть тенденции роста неравенства вспять, мы должны аннулировать некоторые политические решения, приведшие к столь высокому уровню разобщенности, и предпринять некоторые шаги для облегчения ситуации, возникшей в результате действия наших рыночных сил.

Некоторые защитники существующего положения дел громко заявляют о том, что все не так уж и плохо, а изменения потребуют слишком серьезных материальных затрат. Они уверены, что при капитализме неравенство не только неизбежно, но и необходимо для правильного функционирования экономической системы. В конце концов, те, кто работает более продуктивно, должны получать вознаграждения (так и происходит) в том случае, если они прикладывают достаточное количество усилий и вкладывают средства в отрасли, приносящие пользу всем.

В этом случае некоторый уровень неравенства просто неизбежен. Некоторые работают больше и дольше, чем другие, и всякая мало-мальски эффективная экономическая система должна вознаграждать их за труды. Однако эта книга показывает, что как уровень неравенства в нынешних Соединенных Штатах, так и его истоки подрывают перспективы роста и в значительной степени ухудшают перспективы экономического развития. Частично эти причины коренятся в процессах, искажающих рыночные механизмы, но также и в побуждениях, направленных не на создание благополучия, а на его отъем у других. Посему неудивительно, что развитие и рост нашей экономики был заметным в те исторические периоды, когда показатели неравенства были ниже, а рост наблюдался во всех отраслях. И эти замечания характерны не только для послевоенных десятилетий, но и для совсем недавнего времени — 1990-х годов.

Фото: Spencer Platt / Getty Images / AFP

Защитники неравенства — а они имеются в значительном количестве — утверждают об обратном: перераспределение денежных потоков в пользу представителей верхушки дает преимущества всем, отчасти потому, что это ведет к общему экономическому росту. Такова идея просачивания (trickle-down) экономики. У этого направления есть собственная история, которая давно сама себя дискредитировала. Как мы уже сказали, увеличение неравенства ни в коем случае не приводит к положительной динамике роста, и доходы большинства американцев уменьшаются или, в лучшем случае, остаются неизменными. Наоборот, вся американская история последних десятилетий обнаруживает ситуацию, обратную экономике просачивания: богатые взбираются на вершину и сохраняют свои позиции за счет тех, кто оказывается внизу.

Можно рассмотреть эту ситуацию на примере пирога. Если пирог поделен на равные части, каждый получит, соответственно, кусок одинакового размера, поэтому группа в 1 процент получит пропорциональную часть от этого пирога. На деле получается, что эта группа забирает себе около одной пятой части пирога, и это означает, что другие получат меньше.

Сегодня апологеты экономики просачивания называют это политикой зависти, — мы-де должны посмотреть не на относительный размер кусков пирога, а на абсолютную их величину. Вкладывать деньги в деятельность богатой верхушки означает увеличивать пирог, так что, мол, несмотря на то что пропорционально средним и низшим классам достанется меньшая доля, на деле она увеличится, так как увеличится сам пирог. Я не против этого, но ведь так не происходит. А происходит прямо противоположное: как мы могли заметить в период роста неравенства, общий рост экономики замедляется, а посему кусок большинства американцев становится еще меньше.

Молодые люди (в возрасте от 25 до 34 лет) без соответствующего образования испытывают едва ли не самые большие трудности; в среде людей со средним образованием за последние четверть века уровень доходов понизился на четверть. Но не так уж хорошо идут дела и у людей, получивших высшее образование, — их средний доход с учетом инфляции снизился на 10 процентов в период с 2000 по 2010 год. В дальнейшем мы постараемся показать, что, хотя экономика просачивания не работает, просачивание экономики может принести пользу: все — даже те, кто входит в верхушку, — получат больше, если больше станут получать представители среднего и низшего классов.

lenta.ru

«Просачивание экономики может принести пользу всем»

Книга экономиста Джозефа Стиглица «Цена неравенства: Чем расслоение общества грозит нашему будущему»

Тот факт, что материальное благополучие людей отличается, причем отличается сильно, волновал человечество на протяжении всей истории. Создавались амбициозные проекты, призванные это неравенство искоренить, самым известным из которых стал СССР. Однако, к концу XX века сложился консенсус, что неравенство в правильной экономической системе может способствовать благополучию общества в целом, при соблюдении условия наличия многочисленного среднего класса. В издательстве «Эксмо» выходит книга Джозефа Стиглица «Цена неравенства: Чем расслоение общества грозит нашему будущему». В ней нобелевский лауреат по экономике показывает, что этот тезис скорее не верен. Стиглиц рассчитал, что наличие небольшой группы людей со сверхдоходами — это смертельная угроза для вышеупомянутого среднего класса и источник проблем в социальном развитии государства.

С разрешения издательства «Эксмо» «Лента.ру» публикует отрывок из книги Джозефа Стиглица «Цена неравенства: Чем расслоение общества грозит нашему будущему», посвященный опасности большого разрыва доходов между богатыми и бедными.

Несмотря на то что Соединенные Штаты всегда были демократическим государством, показатели неравенства, по крайней мере нынешние показатели, — цифра совершенно новая. Примерно три десятилетия назад один процент верхушки получал 12 процентов всего национального дохода — и даже этот показатель неравенства тогда был совершенно недопустим; однако с тех пор обозначенное несоответствие стало еще более драматичным. Так, к 2007 году средний доход за вычетом налогов в среде одного процента верхушки составлял около 1,3 миллиона долларов, в то время как для 20 процентов представителей низших слоев населения эта цифра не превышала 17 тысяч 800 долларов. В неделю один процент верхушки зарабатывал на 40 процентов больше, чем пятая часть беднейших граждан за год, а ежедневный заработок богатейших, составляющих 0,1 процента, оценивался вдвое больше того, что получали 90 процентов представителей беднейших слоев населения за год! Цифры свидетельствуют: 20 процентов самых богатых зарабатывает (после уплаты налогов) больше, чем остальные 80 процентов американцев.

 

На протяжении тридцати лет после Второй мировой войны в Америке наблюдался повсеместный экономический рост, причем доходы беднейших слоев населения увеличивались быстрее, чем доходы богатых. Борьба за выживание на уровне государства сплотила нацию и привела к таким политическим решениям, как GI Bill, которые повлияли на эти процессы еще более плодотворно.

Однако в последующее тридцатилетие мы получили максимально разобщенную нацию: одновременно идут процессы чрезмерного обогащения богатых и страшно болезненного обеднения бедных. (Нужно отметить, что данная ситуация не была неизменной — например, в 1990-е представители среднего класса и верхушки находились в благоприятной экономической ситуации. Однако, как мы видим, в начале 2000-х положение дел поменялось коренным образом из-за невиданного роста неравенства.)

Показатели неравенства последнего времени достигли угрожающего уровня, — подобную ситуацию мы можем сравнить со временем Великой депрессии.

<...>

Заметим себе, что заметное уменьшение неравенства в период с 1950 по 1970 год произошло частично благодаря развитию рыночной экономики, но по большей части обязано своей положительной динамикой грамотной политике государства. Яркими примерами здесь могут служить повышение доступа к высшему образованию посредством системы GI Bill и прогрессивная система налогообложения, принятая во время Второй мировой войны. В годы, следующие за «рейгановской революцией», однако, различие в уровне доходов увеличилось и, по иронии судьбы, в это же время правительственные инициативы, направленные на снижение несправедливости в рыночной экономике, были демонтированы, ставки налогообложения для людей с высоким доходом были понижены, а расходы на социальный сектор — урезаны.

Механизмы рынка — законы спроса и предложения — безусловно, играли важнейшую роль в обозначении рамок возможных показателей экономического неравенства. Но эти же механизмы действовали и в других передовых странах. Еще до начала взрывного роста уровня показателей неравенства, которые обозначили первое десятилетие века, в Соединенных Штатах уже было больше неравенства и меньше финансовой мобильности, чем в некоторых странах Европы, Австралии и Канаде.

Тенденции распространения неравенства могут быть повернуты вспять, и некоторым странам удалось осуществить этот поворот. В Бразилии наблюдался один из самых высоких показателей неравенства, однако в 1990-х годах она осознала риски как социальной и политической разобщенности, так и угрозы перспективам долгосрочного экономического развития. При президенте Фернанду Энрики Кардозу осуществлялись массивные вливания в сферу образования, включая образование для детей бедняков. При президенте Луисе Инасиу Лула да Силве существенное финансирование получал социальный сектор с целью борьбы с голодом и общим уровнем бедности. Рост неравенства был замедлен, рост экономики — усилен, в результате общество стало более стабильным. Да, в Бразилии показатели неравенства до сих пор выше аналогичных показателей в Соединенных Штатах, однако в этой стране есть стремление (гораздо большее, чем в Соединенных Штатах) улучшить положение бедных и устранить громадную пропасть между богатыми и бедными, в то время как Америка спокойно наблюдает за одновременным ростом неравенства и бедности.

А хуже всего то, что именно политика правительства оказывается главным источником неравенства в Соединенных Штатах. Если мы хотим повернуть тенденции роста неравенства вспять, мы должны аннулировать некоторые политические решения, приведшие к столь высокому уровню разобщенности, и предпринять некоторые шаги для облегчения ситуации, возникшей в результате действия наших рыночных сил.

Некоторые защитники существующего положения дел громко заявляют о том, что все не так уж и плохо, а изменения потребуют слишком серьезных материальных затрат. Они уверены, что при капитализме неравенство не только неизбежно, но и необходимо для правильного функционирования экономической системы. В конце концов, те, кто работает более продуктивно, должны получать вознаграждения (так и происходит) в том случае, если они прикладывают достаточное количество усилий и вкладывают средства в отрасли, приносящие пользу всем.

В этом случае некоторый уровень неравенства просто неизбежен. Некоторые работают больше и дольше, чем другие, и всякая мало-мальски эффективная экономическая система должна вознаграждать их за труды. Однако эта книга показывает, что как уровень неравенства в нынешних Соединенных Штатах, так и его истоки подрывают перспективы роста и в значительной степени ухудшают перспективы экономического развития. Частично эти причины коренятся в процессах, искажающих рыночные механизмы, но также и в побуждениях, направленных не на создание благополучия, а на его отъем у других. Посему неудивительно, что развитие и рост нашей экономики был заметным в те исторические периоды, когда показатели неравенства были ниже, а рост наблюдался во всех отраслях. И эти замечания характерны не только для послевоенных десятилетий, но и для совсем недавнего времени — 1990-х годов.

Защитники неравенства — а они имеются в значительном количестве — утверждают об обратном: перераспределение денежных потоков в пользу представителей верхушки дает преимущества всем, отчасти потому, что это ведет к общему экономическому росту. Такова идея просачивания (trickle-down) экономики. У этого направления есть собственная история, которая давно сама себя дискредитировала. Как мы уже сказали, увеличение неравенства ни в коем случае не приводит к положительной динамике роста, и доходы большинства американцев уменьшаются или, в лучшем случае, остаются неизменными. Наоборот, вся американская история последних десятилетий обнаруживает ситуацию, обратную экономике просачивания: богатые взбираются на вершину и сохраняют свои позиции за счет тех, кто оказывается внизу.

Можно рассмотреть эту ситуацию на примере пирога. Если пирог поделен на равные части, каждый получит, соответственно, кусок одинакового размера, поэтому группа в 1 процент получит пропорциональную часть от этого пирога. На деле получается, что эта группа забирает себе около одной пятой части пирога, и это означает, что другие получат меньше.

Сегодня апологеты экономики просачивания называют это политикой зависти, — мы-де должны посмотреть не на относительный размер кусков пирога, а на абсолютную их величину. Вкладывать деньги в деятельность богатой верхушки означает увеличивать пирог, так что, мол, несмотря на то что пропорционально средним и низшим классам достанется меньшая доля, на деле она увеличится, так как увеличится сам пирог. Я не против этого, но ведь так не происходит. А происходит прямо противоположное: как мы могли заметить в период роста неравенства, общий рост экономики замедляется, а посему кусок большинства американцев становится еще меньше.

Молодые люди (в возрасте от 25 до 34 лет) без соответствующего образования испытывают едва ли не самые большие трудности; в среде людей со средним образованием за последние четверть века уровень доходов понизился на четверть. Но не так уж хорошо идут дела и у людей, получивших высшее образование, — их средний доход с учетом инфляции снизился на 10 процентов в период с 2000 по 2010 год. В дальнейшем мы постараемся показать, что, хотя экономика просачивания не работает, просачивание экономики может принести пользу: все — даже те, кто входит в верхушку, — получат больше, если больше станут получать представители среднего и низшего классов.

http://lenta.ru/articles/2015/04/25/stiglitz/

nespeshnyrazgovor.mirtesen.ru

эффект просачивания благ экономического - Перевод на английский - примеры русский

На основании Вашего запроса эти примеры могут содержать грубую лексику.

На основании Вашего запроса эти примеры могут содержать разговорную лексику.

С учетом наличия возможных позитивных связей между средствами к существованию, доходами и здоровьем бедного населения и окружающей средой такие меры усилят эффект просачивания благ экономического роста сверху вниз и приведут к уменьшению масштабов нищеты.

Given the background of possible positive linkages between the livelihoods, income and health of the poor, and the environment, such actions would strengthen the trickle-down effect of economic growth and lead to a reduction in poverty.

Предложить пример

Другие результаты

Предполагается, что существенное уменьшение масштабов нищеты будет иметь место благодаря эффекту просачивания благ экономического роста сверху вниз.

Существуют также данные по нескольким странам с низким уровнем доходов, согласно которым базовые программы социальных выплат могут дать более быструю отдачу в плане сокращения масштабов нищеты, чем экономическая политика с «эффектом просачивания благ».

There is also evidence from a few low-income countries that basic social transfer programmes can deliver much faster outcomes in term of poverty alleviation than the trickle-down effect from economic policies.

Характерной особенностью этой модели были упование на эффект просачивания и уверенность в том, что «прилив поднимет все лодки».

Inherent in this model was a belief in the trickle down effect and that "the rising tide would lift all boats".

Однако после применения на протяжении целых десятилетий методов планирования выяснилось, что экономический рост к "просачиванию благ сверху вниз" не привел.

Если бы защитники модели «просачивания благ» были правы, в штате Вашингтон была бы громадная безработица.

Самая коварная вещь в экономике «просачивания благ» - это не утверждение, что если богатые становятся богаче - так лучше для всех.

В частности, серьезно поколеблена посылка о неизбежном противоречии между эффективностью и ростом, и была доказана неверность теории "просачивания благ", которая является ее упрощенным развитием.

In particular, the notion that there might be an unavoidable trade-off between efficiency and growth has been firmly shaken, and its cruder extension, the trickle-down theory, has been proven to be wrong.

По мнению администрации территории, эти меры были приняты для предотвращения эффекта «просачивания благ сверху вниз» в местной экономике из-за использования иностранных рабочих.

In the view of the territorial Government, these developments were carried out to ensure that there was no trickle-down effect to the local economy by using external labourers on the projects.

Правила все время меняются, но только в их пользу, и здесь "эффект просачивания", который не работает в экономике, работает превосходно.

The rules change all the time, but they always benefit them, and in this case, the trickle-down effect, which does not work in economics, works perfectly.

Однако, согласно ЭСКАТО, во многих странах региона макроэкономические стратегии прежде всего предназначались для рассмотрения проблем стабилизации и роста, в то время как масштабы нищеты предполагалось сокращать при помощи "эффекта просачивания".

According to ESCAP, however, macroeconomic policies were designed in many countries of the region, primarily to address stabilization and growth concerns, with poverty to be reduced through trickle-down effects.

В начале этого периода феномен нищеты рассматривался в ракурсе теории "просачивания благ сверху вниз", вследствие чего финансовые средства вкладывались в основном в инфраструктуру, строительство гидроэлектростанций и осуществление других крупных проектов.

At the beginning of that period, poverty was viewed from a trickle-down standpoint, with major investments being made in infrastructure, hydroelectricity and other projects.

В результате неудачи применения теории "просачивания благ сверху вниз" в области развития образовалась несбалансированность распределения доходов, возможностей для трудоустройства, инвестиций в государственные службы и в стимулирование общинных предприятий.

The failure of the "trickle-down" approach to development produced imbalances in income distribution, employment opportunities, investment in public services, and the provision of incentives to community enterprises.

Правительство Филиппин привержено реализации такой стратегии в области ликвидации нищеты, которая основывается на принципе охвата "снизу вверх", а не на теории "просачивания благ сверху вниз".

Her Government was committed to a "bottom-up", rather than a "trickle-down" strategy of eradicating poverty.

Космическая техника может быть мощным инструментом ускорения национального развития, поскольку она дает возможность преодолеть уровень устаревших технологий и найти альтернативу моделям национального развития "просачивания благ сверху вниз".

Space technology can be a powerful tool to accelerate national development, as it provides a way of overcoming obsolete technologies and an alternative to "trickle-down" models of national development.

Экономический рост является важным условием сокращения нищеты, однако опыт прошлых лет свидетельствует о том, что процесс "просачивания благ сверху вниз" сокращает нищету слишком медленно, и это проявляется прежде всего в контексте быстрого роста численности населения и нехватки земельных ресурсов.

Economic growth is important for poverty reduction but past experience indicates that the "trickle down" process is too slow in reducing poverty and particularly so in the context of high population growth and land scarcity.

Здесь наблюдается богатое разнообразие подходов: от использования чисто рыночной модели с распределением по принципу «просачивания благ» до полной ответственности правительства за предоставление социальных услуг.

Approaches differ along a continuum that ranges from free market "fundamentalism" and trickle-down distribution, to full government responsibility for the provision of social services.

Поэтому мы должны отказаться от политики «просачивания благ сверху вниз», доминирующей в обоих политических партиях и принять то, что я называю экономикой «среднего класса».

And this is why we need to put behind us the trickle-down policies that so dominate both political parties and embrace something I call middle-out economics.

По словам выступающего, кризис также показал, что необходима новая экономическая парадигма, в рамках которой, помимо задачи максимизации доходов и ожидания «просачивания благ сверху вниз», ставились бы более широкие и далеко идущие цели.

The crisis had also demonstrated the need for a new economic paradigm that was broader and more inclusive, namely one that did not focus simply on maximizing incomes and expecting the benefits to trickle down.

context.reverso.net

Как устроена справедливость в России – ВЕДОМОСТИ

Пару лет назад Тома Пикетти приезжал к нам во Флоренцию с лекцией. Парадный зал Европейского университета, обычно полупустой, был забит публикой. На потолке летали амуры, студенты лежали на полу в живописных позах, а звезда современной академии рассказывал о неравенстве. Прославившийся одной книгой, Пикетти сам олицетворяет неравенство мира, в котором победителю достается все. Профессор трех университетов и советник оппозиционных лидеров Франции и Великобритании, он отказался от ордена Почетного легиона: это не дело правительства решать, кто тут в почете, пояснил он. Его родители, сообщает «Википедия», были троцкистами; но самому Тома хватило одного визита в Советский Союз, чтоб отказаться от иллюзий.

Говоря на английском с сильным французским акцентом, который так любит мир, Пикетти пересказывал ключевые темы своей книги, «Капитал в ХХI веке»; но сосредоточился он на веке двадцатом. В течение столетия наследства росли быстрее зарплат, и собственники богатели быстрее менеджеров. Открытый Марксом, этот процесс и есть причина растущего неравенства в западном мире; только мировые войны, включая и холодную войну, на время останавливали рост экономического неравенства. С точки зрения равенства лучшим временем были годы после Второй мировой войны, когда послевоенный бум в Америке, реконструкция Европы и противостояние Советскому Союзу кое-где создали успешное приближение к обществу всеобщего благосостояния. Но эти отступления капитализма были не циклическими процессами, а разовыми эпизодами; в целом в Западной Европе и Северной Америке неравенство постоянно – секулярно, как говорят экономисты, – росло в течение всего столетия. В конце века к этому процессу присоединились Китай и Восточная Европа, где неравенство сдерживалось политическими механизмами, перераспределявшими богатство или просто его уничтожавшими. Напротив, демократическая политика не обладает внутренними механизмами, ограничивающими неравенство. Исторически войны и социализм были самыми мощными факторами, способствовавшими равенству. Кроме прогрессивного налога, и особенно налога на наследство, Пикетти не предлагал новых мер.

Амуры продолжали летать, а студенты уже разбирали свои шлемы – у одних дешевые велосипедные, у других дорогие мотоциклетные. Обсуждение экономического неравенства ставит моральные и политические проблемы, которые некомфортны для экономистов. То, что экономисты стали называть равенством, в философии называют справедливостью. В чем моральное оправдание неравенства и самого богатства – и, соответственно, в чем смысл его перераспределения государством? Понятно, что, кто хорошо работает, тот должен хорошо жить, чтоб он еще лучше работал. На деле со времен Лютера, благословившего инвесторов и ростовщиков на их добрые дела, эта простая истина была и остается единственным оправданием капитализма. Те, кто работает больше нас и видит дальше нас, должны и жить лучше нас, потому что их тяжелая работа в конечном итоге ведет и к нашему всеобщему обогащению. Гарвардский философ Джон Ролз в своей классической книге 1971 г. «Теория справедливости» сформулировал два ее принципа: каждый член сообщества имеет свободу делать то, что считает нужным и важным, если это не ограничивает свободу других людей; но эта деятельность оправдана, только если она ведет, одновременно или с отставанием, к выгоде наименее преуспевающих членов того же сообщества. Согласно первому принципу свободная деятельность максимизирует выгоду одних людей и минимизирует выгоду других людей. Согласно второму принципу некий внешний в отношении людей институт – в светском обществе им может быть только государство – должен регулировать их действия так, чтобы «в конечном счете» бедные и больные чувствовали улучшение своей жизни. Богатые становятся еще богаче в соответствии с первым принципом Ролза, но зато бедные становятся менее бедными в соответствии со вторым. Первый принцип разрешает неравенства сверху, второй принцип их ограничивает снизу. Во времена Ролза и Рейгана суммарный эффект называли trickle-down economy, экономика просачивания сверху вниз. Предполагалось, что из двух принципов следуют рациональные суждения, которые делают – или должны делать – политики или избиратели, благодарные за trickle-down.

Труд против удачи

Представьте сложность этой бухгалтерии применительно к, например, выборам или импичменту Дональда Трампа. Действительно, у теории Ролза есть множество проблем. Даже если представить себе, что мы каждый раз все начинаем сначала и на равных (это знаменитая ситуация «вуали неведения», которую задал Ролз), наши компетенции ограничены и избирательны. К примеру, я готов судить о работах своих коллег и постоянно это делаю, смиряясь с тем, что от моих суждений зависит чья-то карьера, зарплата и, может быть, благополучие чьего-то ребенка; а когда я говорю о далеком от меня ученом, к примеру о том же Пикетти, от моих высказываний мало что зависит, и это хорошо. Но от граждан демократического общества все время ждут ответственных суждений о проблемах и лидерах, о которых мы – и вообще никто – не способны судить рационально.

Далее, непонятны границы сообщества, внутри которой работает справедливость по Ролзу. Сам он имел в виду национальное государство, но для философа-кантианца, каким он себя считал, было бы последовательнее говорить о человечестве. Но Бранко Миланович в недавней книге «Глобальное неравенство» показал, что такое расширение ведет к мировому правительству, которое должно перераспределять налоги в глобальном масштабе, что наверняка не входило в намерения Ролза. В этой книге Миланович доказывает, что ведущую роль в глобальном неравенстве играют не различия между классами внутри страны, а различия между странами. Но хоть отдельные государства и научились перераспределять капиталы в пользу своих низших классов, субсидируя фермы или финансируя здравоохранение, перераспределительные схемы в международном масштабе до сих пор кажутся утопическими.

И, наконец, третья проблема ролзовской теории справедливости, для меня самая важная, состоит в следующем. Сполна использующий свою свободу предприниматель, человек типа Трампа, получает моральное оправдание своим занятиям, только если наблюдатель имеет основания верить в то, что этот предприниматель создал свой бизнес честным трудом и разумным риском, а не выиграл в лотерее или получил благодаря монополии. К примеру, Якоб Фуггер, великий предприниматель ХVI в. (в недавней биографии Грег Стейнметц называет Фуггера самым богатым человеком всех времен), добился несметных богатств благодаря своим политическим связям, монополиям на медь и ртуть и еще торговле индульгенциями. Благословляя ремесленников и даже банкиров, Лютер осуждал Фуггера на муки ада. Где бы он ни находился сейчас, в аду или в чистилище, у Фуггера много последователей. Сегодня почти половина всего мирового капитала связана с энергетическими акциями, иными словами, с нефтью и финансами, обеспечивающими ее добычу и переработку. Из-за масштаба этих бизнесов, их политического влияния и очевидной зависимости их успеха от картельных цен на нефть очень трудно применить к ним идею справедливости. На основе принципов Ролза наблюдатель с его вуалью неведения готов оправдать труд и богатство Билла Гейтса или Илона Маска; но богатство и власть Рекса Тиллерсона или Игоря Сечина встретят у него меньше сочувствия. Но если вернуться к диаграммам Пикетти, капитал ХХI в. отчасти – примерно наполовину – состоит из превращенного труда и таланта, а отчасти порожден случайной удачей и злоупотреблениями властью. Смешиваясь в триллионах, которые не пахнут, эти два источника мирового богатства остро нуждаются в дифференциации. Никто не даст нам такого различения, ни историк, ни философ, ни экономист; но, может быть, его добьется их союз, пока еще несбыточный.

Случай России

В новой работе Пикетти и его соавторы намечают контуры этого проекта в немодном региональном исследовании, целиком посвященном России. Это новый материал, в своем «Капитале» Пикетти Россию игнорировал. Но, как и в его книге, критический анализ текущего состояния дел сочетается с исторической ретроспективой. Соавторы оценивают душевой доход в Российской империи до Первой мировой войны в 35–40% европейского уровня и потом в СССР после Второй мировой войны – в 55–60%. В постсоветское время душевой доход значительно вырос, достигнув 70–75% западноевропейского. Критики сразу указали на завышенный характер этих оценок. Добавлю, что в статье дается неожиданно позитивная оценка сталинской модернизации, но ни слова не сказано о ее экономических (коллективизация и лагеря) и технологических (американская и позднее германская помощь) источниках.

В основной и действительно интересной части статьи соавторы подробно рассказывают о взрывном росте неравенства в постсоветской России. Соавторы выделяют главный парадокс: несмотря на очень высокое сальдо торгового баланса, характерное для всего постсоветского периода вплоть до 2015 г., они не видят серьезных приращений во внешних активах. В течение 18 лет после 1993-го страна экспортировала в среднем на 10% больше, чем импортировала, что дает много больше 200% кумулятивного роста; учтенные внешние активы, государственные и частные, росли гораздо медленнее. Бегство капиталов и офшорное богатство являются очевидным средством решить этот парадокс. В официальной статистике не учтены эти многие миллиарды, заработанные в основном на экспорте нефти и газа; именно их оценке и посвящена статья Пикетти и соавторов. Эта оценка неизбежно приблизительна; но ни для какой другой страны мира офшорные капиталы не играют такой роли, как для России, что оправдывает усилия.

Интересным образом соавторы оперируют понятием национального богатства, которое определяют как сумму внутренних и офшорных активов, принадлежащих «российским домохозяйствам». В последнем понятии, конечно, много неопределенности. Хотя основным источником этой работы является исчезнувший профицит, соавторы сравнивают данные госстатистики с доступным массивом налоговых деклараций; соответственно, оценки Пикетти и соавторов не учитывают коррупционную часть национального капитала, которая не показана ни в каких декларациях. Они не учитывают также тех «российских домовладельцев», например олигархов, которые являются гражданами и, отчасти или полностью, налоговыми резидентами других стран. Таким образом, итоговые оценки Пикетти и соавторов, скорее всего, занижены, что они сами и признают.

Согласно их главному выводу, офшорное богатство, гипотетически принадлежащее российским домовладельцам, составляет $800 млрд, или 75% годового национального дохода. Размещенное за рубежом, это богатство примерно равно внутреннему богатству России, т. е. всем финансовым капиталам – домам, квартирам, земле, акциям и, наконец, государственной и корпоративной собственности, – которые находятся и учтены внутри российских границ. Иными словами, экономически активные русские субъекты, включая сюда правительство, корпорации и граждан, половиной своего суммарного капитала владеют за границей и половиной – внутри страны.

По суммарным оценкам, которые дает Пикетти, 1% россиян контролирует четверть национального дохода. Согласно этой оценке, неравенство в России примерно равно неравенству в США, выше неравенства во Франции и сильно, почти вдвое, выше неравенства в Китае. Возможно, эта оценка все равно занижена. В докладе Credit Suisse за 2015 г. неравенство в России оценивалось значительно выше неравенства в США: в России 10% домохозяйств владеют 87% всего национального богатства; в Штатах – 76%, в Китае – 66%. Российским миллиардерам принадлежит 25–40% российского национального богатства, что намного, в 2–8 раз, выше параллельных данных для США, Германии и Франции.

Однако открытие этой работы Пикетти в том, что для понимания национального неравенства местоположение капитала внутри или вне страны оказывается важнее его количественного распределения. Если иерархию неравенства в России есть с чем сравнивать, доля офшорного капитала в российском национальном богатстве вообще не имеет аналогов; этот показатель в России гораздо больше американского, китайского или любой европейской страны. Примерно половиной всего офшорного богатства владеют российские миллиардеры списка Forbes; другой половиной владеют простые миллионеры. Кто-то из них – российские граждане или налоговые резиденты, кто-то нет. Российскими по происхождению являются их деньги. Но эти активы подлежат регуляции со стороны стран, в которых они находятся, и недоступны для российского правительства. Кроме особенных, конечно, случаев.

Справедливость в офшоре

Возможно, вывезенные капиталы подчиняются каким-то другим законам и регуляциям, например американским или европейским; но, если им повезло оказаться в Панаме или на Каймановых островах, они не подчиняются этим правилам, и мы узнаем о них разве что из журналистских расследований. Между тем неучтенный доллар может оказаться дороже или могущественней учтенного, и не только в фискальном отношении. Здесь мы приходим к самому интересному, хотя Пикетти с соавторами об этом и не говорят. В дуальной экономике постсоветского типа вывоз капитала ведет к тому, что способы его создания находятся в одном месте, а эффект просачивания – в другом. Даже если считать постсоветскую олигархию меритократией, что является большой натяжкой, мы видим особенную ситуацию: первый принцип Ролза – свободное предпринимательство и справедливое вознаграждение – осуществляется в одном государстве, а второй его принцип – рост благополучия самых бедных, которые живут за счет перераспределения, – осуществляется в другом месте.

Офшорные капиталы могут быть разной природы и местоположения: счет в Швейцарии, квартира в Лондоне, замок во Франции, ферма в Италии или Латвии, бизнес в Германии или акции американских корпораций. Юридическое положение этих активов обычно спорное, но споры заканчиваются тем, что эти капиталы, значительные по любым масштабам, выгодны принимающей стороне. Швейцарский банк получает проценты за операции, лондонская недвижимость растет в цене, фермы получают инвестиции, и все эти бизнесы платят налоги в своих странах. Все это оказывается в какой-то степени полезно бедным и больным, только получатели этих благ находятся в другой стране, чем их производители.

Итак, особенностью постсоветской России является не неравенство в доходах, которое, по мнению Пикетти, примерно равно американскому, но гигантская офшорная зона российского национального бизнеса, которая намного больше, чем аналогичные показатели США, Китая и европейских стран: у них это 10% национального дохода против 75% в российском случае. Для восточноевропейских стран эти показатели обычно негативны: их активы скупает кто-то другой. Больше всего вывозу капитала способствует сам характер российских доходов: по данным Майкла Росса, суммированным в его книге «Нефтяное проклятие», из всех секторов мировой экономики нефть – самый непрозрачный и одновременно капиталоемкий сектор. Богатые ресурсозависимые страны, например Норвегия, тоже накопили огромные суверенные фонды, много большие, чем государственные активы России за рубежом; но в отличие от неформальных офшоров русского мира норвежские фонды работают под контролем парламента.

Три-четыре года назад я опубликовал в «Ведомостях» серию статей, в которых спекулятивно, не имея данных, описал эту ситуацию как «русскую болезнь». Давайте посмотрим, писал я, на торговлю между двумя государствами: ресурсо- и трудозависимым. Политэкономия учит, что, заботясь об эффективности, трудозависимое государство способствует развитию внутренней конкуренции, прав собственности и публичных благ, обеспечивает технический прогресс и социальную инклюзию граждан. Все это не произойдет в ресурсозависимом государстве, потому что это не нужно его правителям для их государственного промысла. В такой стране нефть и нефтепромышленники сами по себе, а население, для промысла избыточное, – само по себе.

Так как правители не обеспечивают в своей стране права собственности, они не могут полагаться на свои капиталы, держать их в стране и передать детям. Вместе со своими подданными правители страдают от недостатка публичных благ, например справедливого суда, чистого воздуха или хорошего здравоохранения. Чем создавать все это у себя дома, им легче, дешевле и менее рискованно купить доступ к этим благам в соседних, трудозависимых государствах. Так происходит следующий шаг: элита ресурсозависимого государства хранит депозиты в трудозависимом государстве, там же решает свои конфликты, держит там свои семьи. За рубежом эта элита инвестирует в те самые институты, которые она не поддерживает или даже разрушает у себя дома: справедливые суды, хорошие университеты, чистые парки. Просачиваясь вниз, эти деньги даже помогают бедным и больным, только они делают это не по месту своего происхождения, а по месту предназначения. Теперь в исследовании Пикетти и соавторов читатель найдет суммарные, зато количественные оценки этих процессов.

Автор – профессор Европейского университета во Флоренции, член-основатель Вольного исторического общества

www.vedomosti.ru

Как устроена справедливость в России — Рамблер/новости

Пару лет назад Тома Пикетти приезжал к нам во Флоренцию с лекцией. Парадный зал Европейского университета, обычно полупустой, был забит публикой. На потолке летали амуры, студенты лежали на полу в живописных позах, а звезда современной академии рассказывал о неравенстве. Прославившийся одной книгой, Пикетти сам олицетворяет неравенство мира, в котором победителю достается все. Профессор трех университетов и советник оппозиционных лидеров Франции и Великобритании, он отказался от ордена Почетного легиона: это не дело правительства решать, кто тут в почете, пояснил он. Его родители, сообщает «Википедия», были троцкистами; но самому Тома хватило одного визита в Советский Союз, чтоб отказаться от иллюзий.

Теория справедливости

Говоря на английском с сильным французским акцентом, который так любит мир, Пикетти пересказывал ключевые темы своей книги, «Капитал в ХХI веке»; но сосредоточился он на веке двадцатом. В течение столетия наследства росли быстрее зарплат, и собственники богатели быстрее менеджеров. Открытый Марксом, этот процесс и есть причина растущего неравенства в западном мире; только мировые войны, включая и холодную войну, на время останавливали рост экономического неравенства. С точки зрения равенства лучшим временем были годы после Второй мировой войны, когда послевоенный бум в Америке, реконструкция Европы и противостояние Советскому Союзу кое-где создали успешное приближение к обществу всеобщего благосостояния. Но эти отступления капитализма были не циклическими процессами, а разовыми эпизодами; в целом в Западной Европе и Северной Америке неравенство постоянно — секулярно, как говорят экономисты, — росло в течение всего столетия. В конце века к этому процессу присоединились Китай и Восточная Европа, где неравенство сдерживалось политическими механизмами, перераспределявшими богатство или просто его уничтожавшими. Напротив, демократическая политика не обладает внутренними механизмами, ограничивающими неравенство. Исторически войны и социализм были самыми мощными факторами, способствовавшими равенству. Кроме прогрессивного налога, и особенно налога на наследство, Пикетти не предлагал новых мер.

Амуры продолжали летать, а студенты уже разбирали свои шлемы — у одних дешевые велосипедные, у других дорогие мотоциклетные. Обсуждение экономического неравенства ставит моральные и политические проблемы, которые некомфортны для экономистов. То, что экономисты стали называть равенством, в философии называют справедливостью. В чем моральное оправдание неравенства и самого богатства — и, соответственно, в чем смысл его перераспределения государством? Понятно, что, кто хорошо работает, тот должен хорошо жить, чтоб он еще лучше работал. На деле со времен Лютера, благословившего инвесторов и ростовщиков на их добрые дела, эта простая истина была и остается единственным оправданием капитализма. Те, кто работает больше нас и видит дальше нас, должны и жить лучше нас, потому что их тяжелая работа в конечном итоге ведет и к нашему всеобщему обогащению. Гарвардский философ Джон Ролз в своей классической книге 1971 г. «Теория справедливости» сформулировал два ее принципа: каждый член сообщества имеет свободу делать то, что считает нужным и важным, если это не ограничивает свободу других людей; но эта деятельность оправдана, только если она ведет, одновременно или с отставанием, к выгоде наименее преуспевающих членов того же сообщества. Согласно первому принципу свободная деятельность максимизирует выгоду одних людей и минимизирует выгоду других людей. Согласно второму принципу некий внешний в отношении людей институт — в светском обществе им может быть только государство — должен регулировать их действия так, чтобы «в конечном счете» бедные и больные чувствовали улучшение своей жизни. Богатые становятся еще богаче в соответствии с первым принципом Ролза, но зато бедные становятся менее бедными в соответствии со вторым. Первый принцип разрешает неравенства сверху, второй принцип их ограничивает снизу. Во времена Ролза и Рейгана суммарный эффект называли trickle-down economy, экономика просачивания сверху вниз. Предполагалось, что из двух принципов следуют рациональные суждения, которые делают — или должны делать — политики или избиратели, благодарные за trickle-down.

Труд против удачи

Представьте сложность этой бухгалтерии применительно к, например, выборам или импичменту Дональда Трампа. Действительно, у теории Ролза есть множество проблем. Даже если представить себе, что мы каждый раз все начинаем сначала и на равных (это знаменитая ситуация «вуали неведения», которую задал Ролз), наши компетенции ограничены и избирательны. К примеру, я готов судить о работах своих коллег и постоянно это делаю, смиряясь с тем, что от моих суждений зависит чья-то карьера, зарплата и, может быть, благополучие чьего-то ребенка; а когда я говорю о далеком от меня ученом, к примеру о том же Пикетти, от моих высказываний мало что зависит, и это хорошо. Но от граждан демократического общества все время ждут ответственных суждений о проблемах и лидерах, о которых мы — и вообще никто — не способны судить рационально.

Далее, непонятны границы сообщества, внутри которой работает справедливость по Ролзу. Сам он имел в виду национальное государство, но для философа-кантианца, каким он себя считал, было бы последовательнее говорить о человечестве. Но Бранко Миланович в недавней книге «Глобальное неравенство» показал, что такое расширение ведет к мировому правительству, которое должно перераспределять налоги в глобальном масштабе, что наверняка не входило в намерения Ролза. В этой книге Миланович доказывает, что ведущую роль в глобальном неравенстве играют не различия между классами внутри страны, а различия между странами. Но хоть отдельные государства и научились перераспределять капиталы в пользу своих низших классов, субсидируя фермы или финансируя здравоохранение, перераспределительные схемы в международном масштабе до сих пор кажутся утопическими.

И, наконец, третья проблема ролзовской теории справедливости, для меня самая важная, состоит в следующем. Сполна использующий свою свободу предприниматель, человек типа Трампа, получает моральное оправдание своим занятиям, только если наблюдатель имеет основания верить в то, что этот предприниматель создал свой бизнес честным трудом и разумным риском, а не выиграл в лотерее или получил благодаря монополии. К примеру, Якоб Фуггер, великий предприниматель ХIV в. (в недавней биографии Грег Стейнметц называет Фуггера самым богатым человеком всех времен), добился несметных богатств благодаря своим политическим связям, монополиям на медь и ртуть и еще торговле индульгенциями. Благословляя ремесленников и даже банкиров, Лютер осуждал Фуггера на муки ада. Где бы он ни находился сейчас, в аду или в чистилище, у Фуггера много последователей. Сегодня почти половина всего мирового капитала связана с энергетическими акциями, иными словами, с нефтью и финансами, обеспечивающими ее добычу и переработку. Из-за масштаба этих бизнесов, их политического влияния и очевидной зависимости их успеха от картельных цен на нефть очень трудно применить к ним идею справедливости. На основе принципов Ролза наблюдатель с его вуалью неведения готов оправдать труд и богатство Билла Гейтса или Илона Маска; но богатство и власть Рекса Тиллерсона или Игоря Сечина встретят у него меньше сочувствия. Но если вернуться к диаграммам Пикетти, капитал ХХI в. отчасти — примерно наполовину — состоит из превращенного труда и таланта, а отчасти порожден случайной удачей и злоупотреблениями властью. Смешиваясь в триллионах, которые не пахнут, эти два источника мирового богатства остро нуждаются в дифференциации. Никто не даст нам такого различения, ни историк, ни философ, ни экономист; но, может быть, его добьется их союз, пока еще несбыточный.

Случай России

Офшорные капиталы могут быть разной природы и местоположения: счет в Швейцарии, квартира в Лондоне, замок во Франции, ферма в Италии или Латвии, бизнес в Германии или акции американских корпораций. Юридическое положение этих активов обычно спорное, но споры заканчиваются тем, что эти капиталы, значительные по любым масштабам, выгодны принимающей стороне. Швейцарский банк получает проценты за операции, лондонская недвижимость растет в цене, фермы получают инвестиции, и все эти бизнесы платят налоги в своих странах. Все это оказывается в какой-то степени полезно бедным и больным, только получатели этих благ находятся в другой стране, чем их производители.

Справедливость в офшоре

Согласно их главному выводу, офшорное богатство, гипотетически принадлежащее российским домовладельцам, составляет $800 млрд, или 75% годового национального дохода. Размещенное за рубежом, это богатство примерно равно внутреннему богатству России, т. е. всем финансовым капиталам — домам, квартирам, земле, акциям и, наконец, государственной и корпоративной собственности, — которые находятся и учтены внутри российских границ. Иными словами, экономически активные русские субъекты, включая сюда правительство, корпорации и граждан, половиной своего суммарного капитала владеют за границей и половиной — внутри страны.

В основной и действительно интересной части статьи соавторы подробно рассказывают о взрывном росте неравенства в постсоветской России. Соавторы выделяют главный парадокс: несмотря на очень высокое сальдо торгового баланса, характерное для всего постсоветского периода вплоть до 2015 г., они не видят серьезных приращений во внешних активах. В течение 18 лет после 1993-го страна экспортировала в среднем на 10% больше, чем импортировала, что дает много больше 200% кумулятивного роста; учтенные внешние активы, государственные и частные, росли гораздо медленнее. Бегство капиталов и офшорное богатство являются очевидным средством решить этот парадокс. В официальной статистике не учтены эти многие миллиарды, заработанные в основном на экспорте нефти и газа; именно их оценке и посвящена статья Пикетти и соавторов. Эта оценка неизбежно приблизительна; но ни для какой другой страны мира офшорные капиталы не играют такой роли, как для России, что оправдывает усилия.

Три-четыре года назад я опубликовал в «Ведомостях» серию статей, в которых спекулятивно, не имея данных, описал эту ситуацию как «русскую болезнь». Давайте посмотрим, писал я, на торговлю между двумя государствами: ресурсо— и трудозависимым. Политэкономия учит, что, заботясь об эффективности, трудозависимое государство способствует развитию внутренней конкуренции, прав собственности и публичных благ, обеспечивает технический прогресс и социальную инклюзию граждан. Все это не произойдет в ресурсозависимом государстве, потому что это не нужно его правителям для их государственного промысла. В такой стране нефть и нефтепромышленники сами по себе, а население, для промысла избыточное, — само по себе.

Возможно, вывезенные капиталы подчиняются каким-то другим законам и регуляциям, например американским или европейским; но, если им повезло оказаться в Панаме или на Каймановых островах, они не подчиняются этим правилам, и мы узнаем о них разве что из журналистских расследований. Между тем неучтенный доллар может оказаться дороже или могущественней учтенного, и не только в фискальном отношении. Здесь мы приходим к самому интересному, хотя Пикетти с соавторами об этом и не говорят. В дуальной экономике постсоветского типа вывоз капитала ведет к тому, что способы его создания находятся в одном месте, а эффект просачивания — в другом. Даже если считать постсоветскую олигархию меритократией, что является большой натяжкой, мы видим особенную ситуацию: первый принцип Ролза — свободное предпринимательство и справедливое вознаграждение — осуществляется в одном государстве, а второй его принцип — рост благополучия самых бедных, которые живут за счет перераспределения, — осуществляется в другом месте.

Итак, особенностью постсоветской России является не неравенство в доходах, которое, по мнению Пикетти, примерно равно американскому, но гигантская офшорная зона российского национального бизнеса, которая намного больше, чем аналогичные показатели США, Китая и европейских стран: у них это 10% национального дохода против 75% в российском случае. Для восточноевропейских стран эти показатели обычно негативны: их активы скупает кто-то другой. Больше всего вывозу капитала способствует сам характер российских доходов: по данным Майкла Росса, суммированным в его книге «Нефтяное проклятие», из всех секторов мировой экономики нефть — самый непрозрачный и одновременно капиталоемкий сектор. Богатые ресурсозависимые страны, например Норвегия, тоже накопили огромные суверенные фонды, много большие, чем государственные активы России за рубежом; но в отличие от неформальных офшоров русского мира норвежские фонды работают под контролем парламента.

В новой работе Пикетти и его соавторы намечают контуры этого проекта в немодном региональном исследовании, целиком посвященном России. Это новый материал, в своем «Капитале» Пикетти Россию игнорировал. Но, как и в его книге, критический анализ текущего состояния дел сочетается с исторической ретроспективой. Соавторы оценивают душевой доход в Российской империи до Первой мировой войны в 35–40% европейского уровня и потом в СССР после Второй мировой войны — в 55–60%. В постсоветское время душевой доход значительно вырос, достигнув 70–75% западноевропейского. Критики сразу указали на завышенный характер этих оценок. Добавлю, что в статье дается неожиданно позитивная оценка сталинской модернизации, но ни слова не сказано о ее экономических (коллективизация и лагеря) и технологических (американская и позднее германская помощь) источниках.

По суммарным оценкам, которые дает Пикетти, 1% россиян контролирует четверть национального дохода. Согласно этой оценке, неравенство в России примерно равно неравенству в США, выше неравенства во Франции и сильно, почти вдвое, выше неравенства в Китае. Возможно, эта оценка все равно занижена. В докладе Credit Suisse за 2015 г. неравенство в России оценивалось значительно выше неравенства в США: в России 10% домохозяйств владеют 87% всего национального богатства; в Штатах — 76%, в Китае — 66%. Российским миллиардерам принадлежит 25–40% российского национального богатства, что намного, в 2–8 раз, выше параллельных данных для США, Германии и Франции.

Однако открытие этой работы Пикетти в том, что для понимания национального неравенства местоположение капитала внутри или вне страны оказывается важнее его количественного распределения. Если иерархию неравенства в России есть с чем сравнивать, доля офшорного капитала в российском национальном богатстве вообще не имеет аналогов; этот показатель в России гораздо больше американского, китайского или любой европейской страны. Примерно половиной всего офшорного богатства владеют российские миллиардеры списка Forbes; другой половиной владеют простые миллионеры. Кто-то из них — российские граждане или налоговые резиденты, кто-то нет. Российскими по происхождению являются их деньги. Но эти активы подлежат регуляции со стороны стран, в которых они находятся, и недоступны для российского правительства. Кроме особенных, конечно, случаев.

Так как правители не обеспечивают в своей стране права собственности, они не могут полагаться на свои капиталы, держать их в стране и передать детям. Вместе со своими подданными правители страдают от недостатка публичных благ, например справедливого суда, чистого воздуха или хорошего здравоохранения. Чем создавать все это у себя дома, им легче, дешевле и менее рискованно купить доступ к этим благам в соседних, трудозависимых государствах. Так происходит следующий шаг: элита ресурсозависимого государства хранит депозиты в трудозависимом государстве, там же решает свои конфликты, держит там свои семьи. За рубежом эта элита инвестирует в те самые институты, которые она не поддерживает или даже разрушает у себя дома: справедливые суды, хорошие университеты, чистые парки. Просачиваясь вниз, эти деньги даже помогают бедным и больным, только они делают это не по месту своего происхождения, а по месту предназначения. Теперь в исследовании Пикетти и соавторов читатель найдет суммарные, зато количественные оценки этих процессов.

Интересным образом соавторы оперируют понятием национального богатства, которое определяют как сумму внутренних и офшорных активов, принадлежащих «российским домохозяйствам». В последнем понятии, конечно, много неопределенности. Хотя основным источником этой работы является исчезнувший профицит, соавторы сравнивают данные госстатистики с доступным массивом налоговых деклараций; соответственно, оценки Пикетти и соавторов не учитывают коррупционную часть национального капитала, которая не показана ни в каких декларациях. Они не учитывают также тех «российских домовладельцев», например олигархов, которые являются гражданами и, отчасти или полностью, налоговыми резидентами других стран. Таким образом, итоговые оценки Пикетти и соавторов, скорее всего, занижены, что они сами и признают.

Автор — профессор Европейского университета во Флоренции, член-основатель Вольного исторического общества

Полная версия статьи. Сокращенный газетный вариант можно посмотреть в архиве «Ведомостей» (смарт-версия)

news.rambler.ru

просачиванию благ сверху вниз - Перевод на английский - примеры русский

На основании Вашего запроса эти примеры могут содержать грубую лексику.

На основании Вашего запроса эти примеры могут содержать разговорную лексику.

Однако после применения на протяжении целых десятилетий методов планирования выяснилось, что экономический рост к "просачиванию благ сверху вниз" не привел.

Предложить пример

Другие результаты

По мнению администрации территории, эти меры были приняты для предотвращения эффекта «просачивания благ сверху вниз» в местной экономике из-за использования иностранных рабочих.

In the view of the territorial Government, these developments were carried out to ensure that there was no trickle-down effect to the local economy by using external labourers on the projects.

В начале этого периода феномен нищеты рассматривался в ракурсе теории "просачивания благ сверху вниз", вследствие чего финансовые средства вкладывались в основном в инфраструктуру, строительство гидроэлектростанций и осуществление других крупных проектов.

At the beginning of that period, poverty was viewed from a trickle-down standpoint, with major investments being made in infrastructure, hydroelectricity and other projects.

В результате неудачи применения теории "просачивания благ сверху вниз" в области развития образовалась несбалансированность распределения доходов, возможностей для трудоустройства, инвестиций в государственные службы и в стимулирование общинных предприятий.

The failure of the "trickle-down" approach to development produced imbalances in income distribution, employment opportunities, investment in public services, and the provision of incentives to community enterprises.

Правительство Филиппин привержено реализации такой стратегии в области ликвидации нищеты, которая основывается на принципе охвата "снизу вверх", а не на теории "просачивания благ сверху вниз".

Her Government was committed to a "bottom-up", rather than a "trickle-down" strategy of eradicating poverty.

Космическая техника может быть мощным инструментом ускорения национального развития, поскольку она дает возможность преодолеть уровень устаревших технологий и найти альтернативу моделям национального развития "просачивания благ сверху вниз".

Space technology can be a powerful tool to accelerate national development, as it provides a way of overcoming obsolete technologies and an alternative to "trickle-down" models of national development.

Экономический рост является важным условием сокращения нищеты, однако опыт прошлых лет свидетельствует о том, что процесс "просачивания благ сверху вниз" сокращает нищету слишком медленно, и это проявляется прежде всего в контексте быстрого роста численности населения и нехватки земельных ресурсов.

Economic growth is important for poverty reduction but past experience indicates that the "trickle down" process is too slow in reducing poverty and particularly so in the context of high population growth and land scarcity.

Поэтому мы должны отказаться от политики «просачивания благ сверху вниз», доминирующей в обоих политических партиях и принять то, что я называю экономикой «среднего класса».

And this is why we need to put behind us the trickle-down policies that so dominate both political parties and embrace something I call middle-out economics.

По словам выступающего, кризис также показал, что необходима новая экономическая парадигма, в рамках которой, помимо задачи максимизации доходов и ожидания «просачивания благ сверху вниз», ставились бы более широкие и далеко идущие цели.

The crisis had also demonstrated the need for a new economic paradigm that was broader and more inclusive, namely one that did not focus simply on maximizing incomes and expecting the benefits to trickle down.

Так, некоторые из них будут выдвигать аргументы в пользу экономической теории «просачивания благ сверху вниз»: мол, не переживайте за бедных, в конечном итоге все извлекут пользу из экономического роста.

Some will argue for trickle-down economics: don't worry about the poor, eventually everybody will benefit from growth.

Предполагается, что существенное уменьшение масштабов нищеты будет иметь место благодаря эффекту просачивания благ экономического роста сверху вниз.

It is assumed that sustainable poverty reduction will take place through the trickle-down effect of economic growth.

С учетом наличия возможных позитивных связей между средствами к существованию, доходами и здоровьем бедного населения и окружающей средой такие меры усилят эффект просачивания благ экономического роста сверху вниз и приведут к уменьшению масштабов нищеты.

Given the background of possible positive linkages between the livelihoods, income and health of the poor, and the environment, such actions would strengthen the trickle-down effect of economic growth and lead to a reduction in poverty.

Однако демократическое общество не может строиться "сверху вниз".

However, a democratic society cannot be built from the top down.

Они появляются сверху вниз, самый новый выделяется более яркими цветами.

Затем ожирение стало уходить сверху вниз.

Сканирующие правила упорядочены в списке и применяются сверху вниз.

Scanning rules are ordered in a list and processed from the top.

Размеры камер поворота 7 и щелевых отверстий 4 увеличиваются сверху вниз.

The rotation chambers 7 and slotted openings 4 increase in size from the top downwards.

Используйте эту функцию для отражения объектов вертикально сверху вниз.

context.reverso.net

Вести Экономика ― Мода на потребление обострила социальное неравенство

Распечатать

30.03.2013 13:01

Мода на роскошь и комфорт провоцирует людей тратить больше, чем они могут себе позволить

Экономисты потратили много времени, пытаясь понять, почему 1% людей из самых высших слоев населения в США удается жить гораздо лучше, чем остальным? Кто виноват в резком росте неравенства и отсутствии динамики средней заработной платы: политика, падение занятости или технологии?

Не менее актуальным вопросом является то, что эти наиболее высокие доходы "верхушки" означают для всех остальных, пишет The Washington Post. Работа Марианны Бертран и Адэрв Морзе из Университета Чикаго предполагает наличие некой взаимосвязи, однако она далеко не радужная: доходы богатых предполагают убытки для среднего класса.

Поскольку богатые становились все богаче, экономисты выяснили, что существует экономическая "гонка вооружений", при которой средний класс тратит не по средствам, для того чтобы не отставать. Авторы называют это "потреблением через просачивание благ сверху вниз". Результат? Американцы меньше сберегают, число банкротств растет, а власти ведут политику облегчения доступа к заемным средствам.

На самом деле этот аргумент экономист Роберт Франк отстаивает уже в течение многих лет. Люди из "верхушки" увеличивают расходы на модные товары и взвинчивают цены на дома. В ответ на это чуть менее богатые тратят больше, чтобы держать темп. Это давление в конце концов спускается к среднему классу, где доходы стагнируют. Такую картину Франк называет "каскадом расходов".

"Мысли людей о своих нуждах зависят от контекста, в котором они находятся, - сказал Фрэнк в интервью. - А стандарты, как правило, местные. Когда большая часть роста доходов приходится на самый верх общества, люди вокруг них чувствуют себя беднее и из-за этого стараются тратить больше".

Бертран и Морс собрали воедино подробные эмпирические случаи "просачивания потребления" в городах и округах по всем Соединенным Штатам – именно на них приходится примерно четверть снижения сбережений населения начиная с 1980-х гг. "Семьи со средним уровнем доходов могли бы сберегать на 2,6-3,2% больше к середине 2000-х годов, если бы доходы "верхушки" росли с той же скоростью, что и доходы средних слоев населения", - такой вывод они сделали.

Но как просачивание потребления работает на самом деле? Одним из направлений является сектор жилой недвижимости. В таких городах, как Нью-Йорк, самые богатые стараются купить самые дорогие квартиры и взвинчивают цены, что приводит к волновому эффекту. К тому же, пока они покупают все более просторные дома, люди с доходами чуть ниже также стараются купить дома побольше.

Однако это всего лишь одна составляющая. Бертран и Морс выяснили, что в районах, где доходы 10% наиболее богатых граждан растут, предложение предприятий и услуг, которые обслуживают состоятельных, также увеличивается. Дорогие бары приходят на смену дешевым. Дорогие рестораны заменяют дешевые рестораны. То же самое и с продуктовыми магазинами. И в результате менее богатые жители тратят больше в этих местах.

Также наблюдается феномен стремления к тому, чтобы "быть не хуже других". Поскольку богатые американцы тратят больше на такие вещи, как дорогие дошкольные учреждения, фитнес-клубы или мода, их соседи со средним доходом также начинают тратить больше на эти товары.

На первый взгляд это выглядит не так страшно. Но у потребления за счет "просачивания благ сверху вниз" есть также и побочные эффекты. В своей более ранней работе Фрэнк, Адам Сет Левин и Оедж Дийк обнаружили, что "каскады расходов", как правило, приводят к росту банкротств и более высокому количеству разводов.

Бертран и Морс собирают доказательства по этому вопросу. Домохозяйства среднего класса, которые подвержены растущему неравенству, больше говорят о признаках финансовых затруднений. А на государственном уровне более сильное неравенство является предвестником банкротств.

Также есть признаки того, что растущее неравенство влияет на политику самым неожиданным образом. В любом случае эта динамика может нанести вред экономическому росту в долгосрочной перспективе, о чем и свидетельствует доклад Международного валютного фонда от 2011 г. При росте неравенства, как утверждает МВФ, люди с низкими доходами, как правило, стараются занимать больше, чтобы держаться на плаву. Этот чрезмерный долг в свою очередь увеличивает риск серьезного финансового кризиса. Бертран заключает: "Ученые тратят много времени на описание причин роста неравенства доходов, но удивительно, что работ относительно последствий роста неравенства гораздо меньше".

Рубрики: США, Мир, Экономический экскурс

Метки: США, неравенство, потребление, роскошь

www.vestifinance.ru


Смотрите также